Рай.

Где-то раз в месяц они устраивают с Диппером в трейлере уборку и примерно раз в год заканчивают её до конца. Им никогда не удаётся покончить с ней: терпения не хватает или ещё чего. В любом случае, желания делать это у Мэйбл никогда нет. В трейлере хранится множество жутких банок. Только жуткие они потому, что внутри них – всякое разное. И ты можешь найти там определённо всё: до высушенных еловых веток, странно-красных, засунутых в вязкую жидкость, и даже, ах, чужого сердца. Что-то упаковано, что-то завёрнуто и закинуто на дальние полки. Но всё это – их старая память, и они помнят. Мэйбл протирает банки и ёжится, оглядываясь на Диппера. Он спокойный, как и всегда. Мэйбл злится на него, кривя губы, и отворачивается, махнув волосами, потому что не сдалась ей эта уборка. Потому что стоять с ним здесь наедине ей не хочется никогда и потому что всё это пугает и заставляет чувствовать себя некомфортно. – Гляди-ка, – подкидывает она банку в руке. – Хвост. Диппер разворачивается к ней, отрываясь, и Мэйбл вздрагивает, покрываясь потом. В руках Диппера, прямо в банке, сердце. И всё бы ничего, только Мэйбл, случилось так, знает его владельца. – Что ты делаешь? – спрашивает хмуро она. – Протираю пыль. – Отдай, – она тянет руки к банке, сдвинув брови, и поднимается на цыпочки, пытаясь дотянуться до занесённых над головой рук Диппера. – Отдай, я тебе сказала! Это почему-то странно злит её и пугает. И в каждой его напряжённо-спокойной черте она чувствует, как её одолевает дрожь. Нет... Нет! Она выбивает банку, но та выскальзывает у неё из рук, и Мэйбл прерывисто выдыхает, замерев в ужасе, но Диппер фиксирует её магией в воздухе, и она чувствует, как блузка липнет к спине потом. – И что это было? – раздражённо спрашивает он, отпихивая повисшую у него на руках Мэйбл. Она опирается о полку, не поднимая взгляда, и выдыхает. Сердце её трясётся, заходится в диком ритме. – Ничего. Мэйбл выходит, покачиваясь из стороны в сторону, и закрывает дверь. Её не держат ноги, и что-то настойчиво подступает к горлу. Она ненавидит Диппера. Мэйбл до жути сейчас хочется плакать. Он смотрит ей вслед и берёт банку в руки, разглаживая морщины на своём лице. Оно вдруг приобретает свои, какие-то грустные черты, и он сдувает пыль с крышки, подхватывает тряпку, протирая её, и прислоняется лбом к стеклу, выдыхая. Диппер тоже знает, чьё там сейчас сердце. Он вздыхает и ставит банку на место. Всё блестит в их трейлере, кроме них самих. Они пьют с Мэйбл чай: – Мама в порядке, – заключает она, закинув ногу на ногу, и прикрывает глаза. – В чистоте и порядке. – Да, – кивает он и потирает отметину. Лоб странно чешется, и это его малость бесит. Диппера словно обдало по лицу колючей крапивой, и оно пылает, горя. Но холодные пальцы Мэйбл накрывают сложенный точками и спрятанный под волосами ковш, и становится сразу легче. Лучше. Мэйбл не любит ежемесячные уборки, потому что раз в год они доходят до задней комнаты с реквизитом, и среди банок можно заметить то, что единственное её пугает. И страшно не то, что они сделали. Страшно то, с кем они это сделали. Ещё больше – сделали почему. Диппер знает её, как себя или свои пять пальцев, а может, даже лучше. Мэйбл боится ножей, крови и антисептика на руках.