Темная сторона Найла Хорана

Найл уже почти не понимает, что ему сейчас нужно. Он голодный, голодный не в том привычном смысле, а в том самом, ноющем, почти животном. Хоран мечется по номеру, как раненый зверь и едва не крушит мебель, хотя очень хочет это сделать. Гарри ушел лишь час назад, но Хоран уже изнемогает, тоскует по его прикосновениям, по его телу, запаху, голосу. Дверь открывается со скрипом, и Найл с надеждой поворачивает голову, искренне желая увидеть Стайлса, но это всего лишь Луи. Луи, который видит его насквозь. – Гарри нет, а ты еще ни с кем не трахаешься, какой прогресс, – насмешливо тянет Луи и даже играет бровями, потому что ему нравится выводить этого ирландца. – Пошел ты, – огрызается Хоран и швыряет в него первым, что попадается под руку. Этим первым оказывается пульт от телевизора. Он летит плашмя и Луи, присвистнув, уклоняется. Найл тратит на это долю секунды — пытается вытряхнуть из себя это жалкое чувство тоски и сделать вид, будто он совсем не взбешен. Он делает вдох и выдох, пожимает плечами, расслабленно опускается на диван и флегматично берет в руки смартфон, чтобы зайти в какое-нибудь опостылевшее приложение. Он не получает от игры никакого удовольствия. Луи по-свойски устраивается рядом, и Найл знает, что он ждет, пока Хоран скажет что-то вроде «Выметайся» или «Тебя сюда никто не звал вообще-то». Поэтому Найл зевает и продолжает лениво водить пальцами по экрану — игра не вызывает у него никаких эмоций. Он знает, что раздражает Томмо не меньше, чем сам Томлинсон бесит его, но не берется ничего сделать. Луи сидит рядом, достаточно близко, чтобы кожей чувствовать исходящие от него раздражение, ненависть, злость и зависть. Последнее придает немного сил Хорану, и это единственное, что помогает ему не сорваться и не выставить ублюдка из номера и проиграть еще до начала боя. Томмо тоже не знает, что сейчас хочет. – Ты ведь переспал почти со всеми членами группы? – вдруг ядовито цедит Луи, нарушая тишину. Найл поднимает голову, машинально откладывая смартфон в сторону. На его губах появляется едкая, насмешливая улыбка. Он принимает игру Луи. Он готов вернуть ему его ненависть сполна. – Почти? – невинно спрашивает Найл с таким видом, словно ему самому едва верится, что он кого-то да упустил. Его глаза смотрят с ленивым интересом, и эта невозмутимость заставляет Луи закипать, потому что для Хорана это все, похоже, сущий пустяк. Конечно, ведь не он пять лет изводил себя глубоким, безответным чувством к человеку, для которого он в лучшем случает друг, товарищ, брат-бро-братишка. Не он пытался радоваться за человека, на которого так долго смотрел, не решаясь рассказать о своих чувствах. Он думал, что может быть счастлив, пока счастлив Гарри, ведь его ирландец был ласковым, трепетным, горячо отзывался на прикосновения Стайлса. Это заставило Луи загнать свою боль и зависть глубоко внутрь и даже проникнуться симпатией к Хорану, который лишил его самого дорогого. Пока он не застукал его с Зейном, а потом с Лиамом. Вот тут все встало на свои места, потому что этот маленький ирландец, который даже невольно привлекал его, оказался по меньшей мере подлецом. И Томмо было обидно, потому что Хазза оказался так слеп. Действительно, ему и в голову не могло прийти, из какого теста слеплен его ирландец. Его идеальный Найл Хоран. Хотя Луи, в принципе, понимает, почему Хазз выбрал именно Найла — он, действительно, стоит всех взглядов, которые приковывает к себе. Пока не узнаешь его истинную сущность. – Я думал у тебя коллекция, – насмешливо продолжает Луи, не сводя с Найла глаз, и Хоран не моргает, не желая уступать даже в этом. – Я даже ждал, когда настанет моя очередь. – Не люблю стариков, – не сдержавшись, огрызается Найл, но после высокомерно мотает головой. – Стариков, – Луи словно пробует слово на вкус. Найл пытается бить по больному — по возрасту, и у него получается, но Луи знает, что ему ответить. – Да ты ведь не умеешь любить. На лице Хорана появляется что-то похожее на понимание. Он придвигается ближе, и его насмешка становится более явной. – А ты, видимо, умеешь? – спрашивает он ехидно. – Ты выглядишь жалко. Смотреть противно, как ты за ним увиваешься. Завидуешь? Хочешь занять мое место? О, я знаю, что хочешь. Луи смеется, смеется искренне и от души, словно Найл сказал что-то смешное. Неужели правда так смешна? – Ты выглядишь еще более жалко, когда говоришь такие вещи, – голос Луи вдруг становится холодным, как будто цель, с которой он пришел, вдруг всплывает в его голове. Он смотрит на Найла, который, словно кривое зеркало, возвращает его же эмоции, искаженные в сто крат. – Я пришел за другим. Глаза Найла расширяются, и улыбка, появившаяся на его лице, граничит, как с безумством, так и с идиотизмом. – Хочешь сделать ему больно? – заискивающе интересуется он, восхищенно присвистнув. – Хочешь трахать меня за его спиной, потому что он выбрал не тебя? Ты ненавидишь его, так? Ненавидишь, потому что любишь, верно? Будешь смотреть ему в глаза и улыбаться, будто ты весь такой из себя невинный? – Закрой рот, Хоран. – Так я угадал? Блестяще, – Найл расплывается в широченной улыбке, видя, как Томлинсон становится все мрачнее с каждым его словом, словно каждая его реплика ударяет Луи, как пощечина. – Теперь понятно, что было у тебя на уме все это время. И все-таки ты трус, Луи. Ты смотрел на меня все это время и лелеял этот план в своей голове. Тебя мучила жажда мести и собственное бессилие, а сейчас ты делаешь вид, что легко можешь предать светлый образ своего друга, зажав меня где-нибудь в уголке. Так чего же ты ждешь, Луи? В тайне надеешься, что все обойдется? Что Хазза придет и даст тебе свое благословение? «Да, Томмо, можешь трахать его по-братски, правда, горячий?» Луи чувствует, что ярость рвется из него, он рычит, толкая Найла на спину и хватая за шею руками. – Ебаный ублюдок, – шипит он, с силой смыкая пальцы на шее Хорана. Глаза Найла закатываются. Он мелко дрожит, а из его груди вырывается ужасное клокотание. Он заходится в судорожном кашле и пытается схватить Луи за запястье, и тот испуганно отшатывается. Найл не сразу садится, неосмысленно качает головой и потирает шею. Когда он поднимает глаза на Луи, они выглядят сухими и злыми. – Так ты, наверное, хочешь меня больше, – тянет Хоран, скаля зубы. Луи вздрагивает, не понимая, как он может думать об этом в такой момент. Непостижимый Хоран. – Почему ты все сводишь к сексу, похотливое ты животное, – раздраженно спрашивает Луи. – Не заикнулся бы, если бы твой стояк не грозился порвать штаны, – фыркает Найл, и Томлинсон стонет от бессилия и, наконец, позволяет себе притянуть Хорана ближе, который тут же седлает его бедра и с удобством устраивается. Голос его теперь немного хриплый. – А спать с тобой я все равно не буду. – Это почему? – изумляется Томлинсон, удивленно выгибая бровь. Хоран наслаждается произведенным впечатлением и ерзает на его теле для своего удовольствия. Луи становится труднее дышать, и он немного оттягивает ворот футболки. – Я думал, ты раздвигаешься перед всем, что движется. Но Найл пропускает подкол мимо ушей, избавляясь от своей безразмерной майки. – Конечно, но перед этим я озвучиваю свои условия, – говорит Найл, начиная неспешно возиться с ремнем Луи. Он рад, что Томлинсон не надел дурацкие подтяжки, которые его в тайне всегда немного раздражали. – Ты ведь понимаешь, что я попрошу что-нибудь ценное? – Самое ценное ты у меня уже отнял, даже не знаю, что ты можешь потребовать, – хмыкает Томмо, накрывая его холодные пальцы своей ладонью, и рука Хорана задерживается в таком положении. Найл натянуто улыбается, словно сомневаясь, можно ли позволять Луи владеть ситуацией. – Я хочу, чтобы ты расстался со своей курицей, – говорит Хоран и внимательно наблюдает за Луи. Тот лишь чуть-чуть хмурится и смотрит на него исподлобья. – Элеонор не курица. – Я сказал, что хочу, чтобы ты расстался со своей курицей, – повторяет Хоран тем самым голосом, и Луи ежится. Под взглядом Хорана можно и обледенеть, и растаять. С его лица разом уходит вся елейность, ехидность и остается лишь то, из чего он состоит на самом деле – холод, равнодушие и, возможно, эгоцентризм. Теперь Луи понимает, что Найл, вероятно, затеял это с самого начала. Может, он ждал, что Томлинсон придет когда-нибудь, и это произойдет. – Я ее очень сильно уважаю. Она дорога мне. Элеонор поддерживала меня всегда, когда мне это было нужно. Мы встречаемся четыре года, и мы, ты ведь знаешь, помолвлены, – говорит Луи, хотя понимает, что это бесполезно, потому что это уже другой Хоран, тот самый, который заставляет Зейна и Лиама становиться послушными котятами. – А ты должен знать, что мне плевать, – говорит Найл скучающим тоном и едва сдерживается от того, чтобы картинно зевнуть, прикрывая рот ладонью. Томлинсон следит за его движениями, неотрывно скользя взглядом по его телу. Хоран чуть прикрывает глаза, он чувствует себя неплохо, но ему не хватает его. Ему не хватает Гарри, и он проводит ладонью по щеке Томлинсона, словно мысленно сравнивая их. Томмо ловит тепло его ладони с каким-то особым внутренним замиранием, словно этот полный тоски жест роднит их, и Луи понимает, что это капкан, который только захлопнулся. – Я согласен, – говорит он, перехватывая запястье Найла и притягивая его к себе. Найл целуется хорошо, и не только технически. Он делает это горячо, словно чувствует что-то, и Луи кажется, что это именно то, чего он давно хотел. Ему хватает нескольких секунд, чтобы поменять положение, подмяв Найла под себя и не разрывая горячий и жадный поцелуй. Хоран тянет за его футболку и слышит треск разрывающейся ткани, Луи кусает его за язык, но так даже лучше. Пусть их соперничество не прекращается даже сейчас, они оба знают, что это значит. – Знаешь что? Я ведь буду сейчас представлять его, – зачем-то говорит Найл, разрывая поцелуй. Луи смотрит в его серьезные глаза и быстро кивает. – Я тоже, – отвечает он, и обоих передергивает от того, как жалко это звучит. Они знают, что у них в запасе есть время до семи, что в номер никто не войдет, что Гарри никогда не узнает о том, что руки его лучшего друга сейчас блуждают по телу его парня. Что его парень тихонечко стонет, пытаясь подзадорить его друга. Что Томмо кусает его, вжимает в мягкую поверхность дивана, что Найл, не стесняясь, подмахивает своими бедрами. Гарри и в голову не приходит то, что его милый ирландец может напроситься объездить его друга, что ему нравится, как Луи входит в него, что Луи наслаждается всеми теми звуками, которые Хоран издает (лишь для него, как всегда думает Стайлс). Гарри также не знает, как сильно завтра будет плакать Элеонор, как Луи потом будет позировать у бассейна с другой девушкой, а Найл смеяться в кулак. Гарри не знает этого. А вот Найл и Луи уже знают. Они так же знают, что это не последний их секс, что кто-нибудь из них обязательно сорвется, и это все будет так же жалко, мерзко и вместе с тем горячо. «Он ведь никогда меня не простит», – они не знают лишь этого — кто из них подумал об этом первый. Но даже эта мысль не мешает им сейчас наслаждаться друг другом. Наслаждаться и ненавидеть.