Темная сторона Найла Хорана

Найл смотрит на себя в зеркало и устало поправляет волосы. Он совсем выдохся. Сегодня он, как всегда, поработал на износ. Ради них. – Мои принцессы, – с какой-то особенной нежностью шепчет Найл, прислушиваясь. Нет, в комнате лишь тишина, но ему все равно кажется, что он слышит, как толпа раз за разом повторяет его имя, словно молитву. И ради них он готов на все. Не просто на все — на все и даже больше. А сейчас он просто заходится судорожным кашлем. Он ничего не может поделать с этой усталостью. Но только он может помочь им — его принцессам, самым прекрасным девушкам на свете, потому что они именуют себя Найл-герл, потому что они с гордостью носят его имя. И не только они, все дирекшионерочки, которых Найл хочет обхватить руками в охапку, стоя на сцене, потому что он нужен им, а они нужны ему. Найл закрывает глаза и снова открывает, видит в отражении свое лицо и кривится. Почему? Почему же оно такое? – Я красивый, – убеждая себя, негромко повторяет Найл, продолжая пристально разглядывать себя, но его голос дрожит от неуверенности. – Я красивый, я совершенно точно красивый. Не получается. Гарри больше не говорит ему это. Гарри до него не дотрагивается. Хоран не может больше терпеть этого. Гарри не целует его. Гарри просто трахает его без души, словно кусок мяса. Найлу кажется, что он потушил в нем Солнце. Найлу хочется плакать. Гарри выходит из соседней комнаты, устало прогибается до хруста костей, неторопливо шагает до туалетного столика, за которым сидит Найл и смотрит на его отражение пустыми глазами. – Лиам лапал тебя за задницу сегодня, – медленно говорит Гарри и глаза его сужаются. – Я просил его больше так не делать, – поспешно пытается оправдаться Найл, поднимая глаза. – Правда, еще в тот раз, когда он поцеловал меня, но он и слушать меня не хочет. – Потому что ты без конца даешь ему повод. Наверное, весело с ним тискаться на сцене, – лениво продолжает Гарри. Найл опускает голову и кусает губы. Стайлсу открывается вид на его белую шейку, и он сглатывает слюну. Хоран вздрагивает, пытаясь подавить еще один приступ кашля, а Гарри сжимает пальцами спинку его кресла до побелевших костяшек. – Я просто... я не мог... я был должен... – Найл кашляет, прикрывая рот рукой, и замолкает, не зная, нужны ли Гарри его оправдания, если он уже сделал выводы на его счет. И все равно он ничего не может сделать с этим желанием — Гарри необходим ему больше всего на свете, он нуждается в нем сильнее, чем вообще можно нуждаться в чем-либо. Когда он говорит, его голос звучит так отчаянно, как не звучал даже в тот день, когда Найл впервые вошел в его номер, чтобы устроиться у него под боком и остаться там навсегда. – Обними меня. Пожалуйста. Мне так плохо без тебя. – Ты можешь прогуляться до номера Лиама, думаю, он поможет тебе не только с объятиями. Гарри разворачивается и выходит из номера. Найл падает лицом на стол и некоторое время просто трясется в бесшумных рыданиях. Его тело ноет, он совсем обессилел. И есть только одна вещь способная ему помочь, но почему-то сейчас Хоран отказывается от этой затеи и запрещает себе вилять своей задницей. Вместо этого он решает выпить. И он знает, что внизу есть бар.

***

Найл спотыкается и бьется головой об дверь номера. Он пьян, пьян настолько, что едва держится на ногах. Вкупе с температурой это просто адская смесь, но его разум настолько же чист, на сколько обычно. И если Хоран рассчитывал что-то забыть, он просчитался. Найл ищет ключ в карманах и уже думает, что потерял, но он внезапно выпадает у него из кармана. Ирландец неуклюже возится по полу и после недолгих поисков с торжеством неандертальца поднимает ключ на свет. – Господи, Хоран, ты где так нажрался? – доносится до ушей ирландца брезгливый голос Луи. Он мягко подхватывает Хорана за талию и толкает дверь бедром — она оказывается открытой. Найл на шатающихся ногах подходит к дивану и падает на него, облегченно вздыхая. – Да ты в хлам, – говорит Луи, дотрагиваясь до лба Хорана. – У тебя температура. А ты нажрался, сукин сын. – Я хочу умереть, – простонал Найл, тяжело дыша. Перед глазами плывут круги и ему кажется, что комната качается, а вместе с ней качается и Луи, словно приглашая его на танец. – Но перед этим съесть целиком пиццу или две и впрок натрахаться. – С последним могу помочь, – глумливо замечает Луи и вновь дотрагивается до его лба. – Мокрый. Ты совсем поехавший, Хоран? Тебе же сказали сидеть в номере и отдыхать, какого черта лысого ты спустился в бар? – Я устал, Луи, – бессвязно бормочет Найл, его тело тяжелое, как камень. Одежда кажется ему балластом. Хочется перебраться на кровать. И еще кое-что. – Я устал. Мне плохо. Я хочу... мне нужно... – Что тебе нужно? – уточняет Луи, наклоняясь к нему и аккуратно расстегивая пуговицы его рубашки. Его пальцы осторожно очерчивают ключицы Найла, и ирландец вздыхает, хватая его ладонь. – Нет, – с внезапным рвением отвечает Хоран. – Мне нужен Гарри. Этого хватает, чтобы Томлинсон приподнял брови и присвистнул. – Как-то не похоже на тебя, Хоран, – говорит Луи насмешливо. Он пытается вспомнить, когда это Найл сам отказывался, но ничего такого не лезет в голову. Пьянь ирландская. – Тебе нельзя пить. Ты начинаешь сам себе противоречить. Найл просто кивает. Его взгляд падает на неразобранный чемодан Стайлса. Гарри кинул его на пол утром, а Найла загнал во вторую комнату с широкой двухспалкой. Сегодня это было еще безэмоциональней. Хоран чувствует, что стены начинают давить на него. Нет, Луи точно этого не поймет. – Гарри не простит меня никогда. Никогда-никогда, Луи. Я больше никогда не буду его солнышком, – Найлу кажется, что он задыхается. Он смотрит в глаза Луи и не видит ничего, кроме презрения. – Знаешь, как это тяжело, Луи? Черт возьми, это невыносимо. – А что ты хотел, трахаясь у него за спиной со всеми подряд? – спрашивает он своим привычным тоном учителя, который обычно заводит его до чертиков, а сейчас просто давит на больное. – Я не могу... мне это нужно... – Нужно? – хмыкает Луи. – Это всем нужно, и все держат себя в руках. Думаешь, ты особенный или что-то в этом роде? Возможно, Хоран, потому что более грязной потаскухи я еще не видел. Найл знает это. Он знает себя на все сто процентов. Ему всегда нравилась его темная сторона, которая защищала его от страданий. Он любил эту силу, которая позволяла не думать ему о том, что Гарри Эдвард Стайлс никогда не будет полностью принадлежать именно ему. Она появлялась тогда, когда он чувствовал, что сердце разорвется на части, и эти щенки ползали перед ним на коленях. Она была нужна ему, только когда Гарри не было рядом. С ним он мог быть слабым. Без него же он был еще слабее. Он был прекрасен, когда Гарри говорил ему об этом. Но когда его не было рядом... – Ты не понимаешь, Луи. Я совсем ничего не могу с этим сделать. Когда я с ним, мне невероятно хорошо, но когда он уходит... я просто умираю, Луи, – Найл жалобно прячет лицо в ладонях и сжимается в комочек, и Томлинсону не нравится то, что он видит. Нет, не таким они привыкли видеть Найла Джеймса Хорана. Это не тот соперник, которому он проигрывает раз за разом и молча благоговеет. – Я не могу думать ни о чем, кроме него. Он самый лучший, лучше всех на свете. Я так боюсь, что он придет и скажет «Прости меня, Найл, но ты мне нахрен не нужен». Луи... – Найл зовет так отчаянно, что Томлинсона передергивает. – Луи... я умираю... мне просто нужен кто-то, кто угодно, чтобы я чувствовал себя кому-то нужным. Потому что этот день настанет. Посмотри на меня — я урод. Я чувствую эту ложь, чувствую, что не могу быть его любимым человеком, потому что как вообще можно любить такого, как я? Все это с самого начала было обречено на провал. Гарри может позволить себе любую девушку, а что может позволить себе такой урод, как я? В этот момент мне просто нужен этот чертов секс, чтобы не думать о том, с кем он там. Просто чувствовать, что меня хотят, что я не останусь сломанной игрушкой, когда надоем ему. Луи встает с дивана и прохаживается по номеру, мельком оглядывая. Нет, у них определенно бывали отели и лучше. Пьяные бредни, сколько он их наслушался, чаще всего от Зейна. Бухие бестолковые сволочи. – Ну ты и свинья, – с презрением бросает Томлинсон, наблюдая, как Найл борется с собой — он хочет и не может, и его слабая сторона настолько явно просится броситься к Луи на шею, что Хорана всего трясет. Шизофреник. – Ты такой жалкий. Ты даже хуже, чем шлюха. То есть это все было для того, чтобы потешить твое чертово самолюбие? Ты заставил Зейна уйти, ты, черт возьми, вынудил меня бросить невесту, ты втоптал самоуважение Лиама в грязь и разбил Гарри сердце, просто потому что не уверен в том, что Гарри будет любить тебя вечно? Найл всхлипывает. Всхлипывает и крупно вздрагивает всем телом, перед тем как замереть. – Он не трогает меня... – срывается с губ Найла самое отчаянное и самое сокровенное, что так сильно беспокоит его, волнует и заставляет лить слезы. – Он совсем меня не касается... Мне плохо. Я просто загниваю без ласки, без поцелуев... Уже несколько недель мы спим в разных кроватях. Он трахает меня, словно кусок мяса. – Ну и? – Луи закатывает рукава и смотрит на Хорана. Даже так — бухой, покрасневший от слез — Найл все равно кажется чем-то желанным. И да, Луи, действительно, понимает, что именно в нем так цепляет всех его мужчин. – Мне помочь тебе забыть о своей никчемности и расшевелить этот хилый диванчик? – Нет. Не сегодня. Не сейчас, – твердо шепчет Найл, хотя горит внутри, загнивает, засыхает, погибает. – Никогда. Луи усмехается, зная, что Найл в очередной раз просто противоречит себе, и подходит к двери. Ирландец. Играл с огнем и наконец-то обжегся. И даже так у него все равно стоит от того, что Томмо с ним в одной комнате. Луи задерживается, словно вспоминает о чем-то, и его голос звучит как никогда насмешливо. – Лиам просил передать, что будет ждать тебя у него в номере. Говорят, Гарри уехал в клуб. У тебя есть часа четыре на новое ралли. – Пошел к черту! – срывается Найл и бросает в Луи подушкой с дивана, но Томлинсон успевает скрыться за дверью. Найл так и лежит, лежит и не может пошевелиться. Он даже не может разрыдаться, хотя это у него не в первой — бегать, кричать, ломать мебель, бить хрупкие предметы, а потом бежать в первые попавшиеся руки за скупым оргазмом и кончать, представляя кудрявого. Гарри. Ох, Гарри. Найл даже не вздрагивает, когда дверь в ванную со скрипом открывается и оттуда показывается Стайлс в одних пижамных штанах. Найл смотрит на него затуманенным взглядом, Гарри смотрит на него... очень странно смотрит. – Луи сказал, ты в клубе, – говорит Найл безжизненным голосом. Его даже не удивляет присутствие Гарри. Он все равно не приблизится, не дотронется и не сделает своим. – Да, я слышал, – спокойно отвечает Гарри и вздыхает. – Я все слышал. – Тогда давай, – голос Найла холодный и обреченный. – Скажи мне уже, что бросаешь меня. Я больше так не могу. Я не вынесу больше такого. – Я не понимаю, – с болью произносит Стайлс. – Почему ты никогда не говорил этого мне? Если ты сомневаешься во мне, если я делаю тебе так больно, почему ты ни разу не сказал, что ты на самом деле чувствуешь, когда остаешься один? – Почему? – Найл встает с дивана и подходит к нему на качающихся ногах. Гарри стоит перед ним — Гарри, в чьих глазах он так сильно нуждался все это время. С тех пор как встретил его на х-фактор, с тех пор, как впервые... – Что я мог сказать, Гарри? Не спи, не отворачивайся, не моргай, потому что каждый раз, когда ты не смотришь на меня, во мне что-то умирает? Не отходи от меня ни на секунду, не разговаривай кроме меня ни с кем, потому что если даже ты выходишь на мгновение поговорить по телефону с сестрой, я мысленно переживаю тысячи твоих измен? Не делай другим людям комплименты, потому что каждый раз, когда ты отзываешься о ком-то тепло, мне кажется, что ты говоришь, что я для тебя плох? Ты прекрасный, самый прекрасный парень на свете. Ты сводишь меня с ума. Я не могу без тебя жить, вообще ничего без тебя не могу. В твоих глазах вселенная, в твоих руках весь мир. И тут я — просто маллингарский парень, обычный ирландец, если разобраться, та еще заноза — как я могу мечтать быть твоей половиной. Ты целуешь меня, обнимаешь, мы занимаемся любовью, а что происходит потом? Потом ты уходишь, мы притворяемся просто коллегами, вокруг тебя толпы красивых девушек, а ты ведь можешь выбрать себе любую. Ты говоришь, что любишь меня, но мне мало, понимаешь? Я хочу, чтобы ты любил меня так же, как я люблю тебя. Я хочу быть твоим воздухом, твоим солнышком, твоей улыбкой, твоим счастьем, твоим горем, твоей надеждой, смыслом твоей жизни. Я хочу, чтобы ты думал обо мне, как проснешься и перед сном, когда ешь и принимаешь ванну, когда говоришь по телефону, когда поешь свои соло. Я хочу, чтобы ты не мог без меня так же, как и я без тебя. Только ты выходишь за дверь, как осознание падает мне на голову — я один и не нужен тебе. Я бегаю по номеру, как сумасшедший, я лезу на стены, я не хочу чувствовать себя без тебя. Я не живу. И мне просто нужен кто-то, кто угодно, кто заставит меня думать, что я нужный. Что я не просто бесплатное приложение, когда тебе становится скучно. Ты красивый Гарри, ты прекрасный, ты лучше всех на свете, ты так сильно сводишь меня с ума. Я не могу не думать о том, что ты меня бросишь, что ты изменяешь мне, я просто хочу забыться, просто хочу... Но чем больше я делаю это, тем больше я понимаю, что никто, кроме тебя, не может сделать меня счастливым. И несчастным. И живым. – Как же ты, дурак, не понимаешь, что ты и есть смысл моей жизни, мое солнышко и моя любовь, – шепчет Гарри, обхватывая Найла за щеки. Хоран отрывисто дышит и не может ничего с собой сделать — он так давно этого хотел, поэтому обхватывает руками шею Гарри. Боже, он трогает его. Наконец-то к нему прикасается. Умереть бы в этот момент, на его руках и больше не думать о том, что Гарри может принадлежать кому-то еще. А Гарри не понимает. Не может понять, как самый прекрасный парень на свете может думать, что Гарри Стайлс когда-нибудь сможет отвести от него глаза, смотреть на кого-то другого. – Как ты можешь даже подумать о том, что не нужен мне, если ты часть меня. Самая важная и значимая. Неужели ты сомневаешься во мне, если я говорю тебе, что люблю тебя. Если я — твой прекрасный, невероятный Гарри, которого ты любишь — дал тебе слово, как же ты можешь не верить в это? – Я боюсь, – повторяет Найл, глядя прямо в глаза Гарри. Боже, сколько же он выпил, раз ему кажется, что в глазах Гарри можно утонуть. Или ему всегда так казалось. – Вдруг ты встретишь кого-то лучше. – Кто может быть лучше тебя, глупый, маленький ирландец, – Гарри осторожно целует его в лоб. Этот странный Найл Хоран. Неуверенный в себе до такой степени, что готов лечь под каждого, кто назовет его мало-мальски красивым. Который так сильно боится потерять Гарри Стайлса, что лучше сам будет бегать налево. Который готов ломать все на своем пути и стоять перед ним на коленях. Его Найлер. – Верь мне. Верь мне, мой воздух, мое солнышко, мой смысл жизни. Никогда и ничто не заставит меня разлюбить тебя. Каждый раз, когда мы расстаемся, больше всего на свете я хочу вернуться, наброситься на тебя и наслаждаться тобой, твоим телом и твоим голосом. Я вижу твою темную сторону. Вижу все твои грани от начала и до конца. И если ты спишь с другими, просто потому что ты не уверен в себе, я могу дать тебе столько уверенности, сколько потребуется. Посмотри, разве я когда-нибудь давал тебе повод сомневаться? Я верю тебе, верю в тебя. Я ненавижу это чувство, я не могу разлюбить тебя, даже несмотря на то, что ты растоптал мое сердце. Но я знаю, что ты больше ни разу не сходишь налево, если сейчас в эту секунду поверишь, что я никогда не смогу смотреть на кого-то другого. Пожалуйста, Найл. Неужели ты не чувствуешь, как сильно я люблю тебя? Найл смотрит в его глаза и тает, и тело перестает его слушать, и он задыхается и отрывисто кашляет. Гарри улыбается трепетно и нежно, и Найлу кажется, что это конец для его жизни, и если был шанс думать о чем-то, о ком-то, то теперь это невозможно — Гарри, он уже больше, чем рассудок и жизнь. Он дрожит, прижимаясь лбом к груди Гарри. Господи, дай же сил верить в это. Найл Джеймс Хоран. Не урод, не садист, просто Найл, просто Найлер. Гарри честный, ему хочется верить. Ноги подгибаются. Стайлс гладит его по спине. Прежний Стайлс, прежний Хоран. Слабый Найл с температурой. – Тебе нужно лечь, – говорит Стайлс тем самым голосом, который был для Найла слаще любой музыки, и осторожно касается губами его горячего лба. – Ты сильно заболел. – Я никогда не поправлюсь, – Найл обхватывает Гарри за талию и жмется к нему, к его теплу и заботе. Да, умереть бы в эту секунду. Никогда больше не думать о том, что Гарри покинет его. Найл не может так жить — те минуты, когда он разговаривает с Луи, или принимает ванну, или говорит по телефону, или просто спит — Хоран не может жить в такие моменты. Гарри нужен ему постоянно, ежеминутно, ежесекундно, и он знает, что это значит. – Я болею тобой. Да, Найл совершенно точно знает, что это значит. Гарри не просто его смысл жизни, Гарри не просто то, чем он дышит и живет. Гарри — это его темная сторона. Та самая, которая вынуждает его забываться с другими, пить и закатывать такие истерики, от которых дрожат даже такие, как Зейн. Гарри — это Гарри, dark side, его шизофрения. Гарри, черт возьми, его самая большая ошибка, потому что по-настоящему любить Гарри Стайлса, значит умирать каждый раз, когда его нет рядом. И если раньше Найл, действительно, был просто ирландцем, то сейчас он наркоман, нуждающийся в ежесекундных дозах Гарри Стайлса. И любые другие легкие наркотики способны лишь временно отвлечь его. Но когда он остается один, в нем просыпается оно. Это и есть его темная сторона. Темная сторона Найла Хорана.