Пя. История шамана.

Я одного не люблю сильно, когда кто смеется зря или в шутку принимает то, над чем плакать бы, а лучше того думать. Брат у меня есть, далеко сейчас живет, а прежде как приедет с родными, начинает с меня шкуру снимать лентой, как с нерпы на аркан или на ремни. Все ему весело кажется, все обхохочет как гусь, сладу не было. Вырос потом, ума нашел, как я рад был, сам подумай, ведь толку от него не ждал, все боялся, поедет он на охоту да сам себя и поймает, не то подстрелит. Зимы четыре так радовался, а потом, как от дяди вернулся, решили мы к ним дорогу направить, знали, близко они весной живут. Может, отец говорил, вместе до осени кочевать станем. Не так вышло-то, вовсе не так, мне и говорить не хочется, чем решение обернулось, но взялся, так не брошу, а то не история будет, шкура оленья, что снять сняли, до ума не довели, вот и гнить уж принялась. Ну, видим мы, чумы стоят, а дыма над ними нет, оленей не видать, пахнет сыростью, травой молодой и того не больше. Ворона покружила жалобнехонько, дальше полетела, ножки зябнут, погреть негде. Скоро ворона домой соберется, Черная-черная одежда у неё, Без обувки она век ходит. Не пора ли нам к матери твоей идти, Не пора ли отцу палку с зарубками брать, Чтоб на другую весну Грела у нашего чума ноги ворона, Лапки опускала в теплые опилки? Нет, обманывать не буду, не сильно мне сегодня весело, правильно говоришь. Я ведь живой еще, березой расту, сам не ведаю, куда на другую зиму ствол клонить станет, морозом ли усыпит лишь, убьет вовсе. Помру, так и переживать брошу, стволом останусь, дровами для очага, плохо ли, скажешь? В другой раз приедешь, тепло тебе будет, сам рассказывал, вы в жилье огонь не разводите. Я сперва не понял, а после показалось, хорошо так даже, времени больше с родными посидеть, рассказать чего. Одно, считаю, плохо, привыкаете вы, что само собой тепло идет, а без того как, не померзнете? Любая вещь срок жизни имеет, поломается что не ко времени, а дров нет под рукой, очаг не разжечь. Потом объяснишь, как что устроено? Добрый ты человек, слушай тогда дальше, как я чуть – чуть на топку не пошел, по воде черной сучками не поплыл. Едем мы, день хороший, а мне тени скользящие мерещатся, будто гуси низко летят, лишь чуть света солнечного на землю пускают, клочками, листьями осенними. Остановились передохнуть, я Сэрви к себе в нарты взял, она, видишь, у нас осталась до холодов, погостить, у матери хозяйству поучиться, дядя-то жену похоронил, а новую брать не захотел. У мамы хозяйству, а мне девочка посохом в дороге стала, хоть Хаерад нэ и смеялась не сказать, что добро, мол, одной палки мне мало было, он еще помощника себе нашел. Однако ж стала к Сэрви ходить, проснусь ночью иногда, а в чуме светло, глаза режет прямо, сидят они, Сэрви слушает, песни повторяет, не то на куклах что-то показывает. И хорошо так ладят, Хаерад нэ слова резкого не скажет, не обзовет, как со мной всякий раз, хоть обижайся. Ну, не глупый же я, зло на такое держать, мне другое больно тогда стало, мне по годам пристало о жене думать, да и без необходимости иной раз гадаешь, куда поехать, где сватать, чтоб с родичами мир был, чтоб с женой вместе все делалось, не порознь. Раньше были у нас с родителями два рода на примете, хотели зимой их навестить, где сговориться выйдет. А теперь для меня слова одни о том остались, чтоб мать с отцом не тревожить, а сам все вспоминаю, как у костра тогда её увидел, как от волос свет солнце затмевает, оно-то далеко ходит, а мое солнце рядом вот. И на слова её резкие никогда не обижался, видно ведь, не от вражды сказано, а мне иной раз самому забавно с ней как снежками перекидываться, кто складнее, острее что скажет. Хоть и в нос снежок угодит, не страшно, не умрешь от того. Одежда-то у неё так без узоров и есть, как гляну, словно дразнит, вот, мол, смелого да умного дожидаюсь, не зиму, не две. А после гляну в глаза ей, а в них еще то время стоит, когда низкие люди по нашей тундре ходили, землянки строили, ножи ковали, что до сих пор найти в земле не трудно. Дольше заглянешь, и того страшнее, видать, как зима и ночь столетняя стояли, как утка со дна моря ил в клюве носила, чтоб гнездо на суше свить, как яйца снесла, как ветер их с островка скинул, разбил, а там мир из осколков вышел. Спросишь себя, кто ты, Пя, перед ней? Сам себе ответишь, дрова сырые, почадят в огне, пыхнут дымом, и давай, новых иди собирать. Я порой спать толком не мог, пока Хаерад нэ и Сэрви вместе сидели, а подойти к ним не хотел, хуже того будет, что семья мы покажется, узоры мои на миг на малице её проступят, так лучше ложкой зарезаться, чем терпеть. Ну, тогда я Сэрви и спрашиваю, не видит ли она чего странного? Может, смеюсь, старый уж стал, глаза подводят, а ты зоркая еще, маленькая. - Нет, - говорит, - Только вижу, что Хад капюшон до глаз натянула, к отцу прижимается, а её так вдруг не напугаешь, через то и мне, брат, страшно! Помнишь, говорил я, как гусь над Сэрви с Хад летал, плакал? Как подстелили его, куклу из клюва-то сделали, так стала Сэрви рассказывать, как хорошо Хад с отцом вместе жить, какой он заботливый да умный, нашим с ней братом мог бы вровень прийтись. Я его лишь краем глаза видал, когда в пути оборачивался, их нарты ведь за моими идут, даром, что Хад вечно вокруг крутилась, все ей знать надо, везде нос сунуть. - Можно ли с ним поговорить, как думаешь? - сам не пойму, боязно так вот подойти, я ведь со своими только смелый разговаривать. - Глупый ты, Хад на тебя обидеться давно хочет, что к ним не ходишь, будто чужой или заразный, - Сэрви головой покачала только, - Нельзя порознь быть, сам не знаешь разве? И то правда, глупый, что сделаешь, учиться уму ни от кого не стыдно. Подошел к нартам, к оленю хромому, - Ладно ли у вас все, отец Хад? – спрашиваю, а сам уж вижу, мало хорошего, вон, как ветер пахнет тяжко, тиной речной, земной сыростью. - Пошли скорее, Пя, горе у родни твоей приключилось, мне ворона сказала, клюв мой гусиный чует! Тут я родителей предупреждаю, мол, сам дальше пойду, посмотрю, что у брата за печаль, а вы стойте тут, ждите. Аркану кулак показал, загадку спросил, - Внутри железного чума голый человечек прыгает. Призадумался он, а до того туда-сюда посматривал, за ухом чесал, слушать толком не хотел, - Не знаю я, скажи отгадку, а то все не то на ум идет, тебе скажи, ругаться станешь. - За семьей смотри хорошо, чтоб никто их не тронул, не то без отгадки проживешь! – с тем к чуму брошенному и пошел, не оглянулся. Что глядеть, мать с сестрами костер разводит, аркан вокруг смотрит, а кто полезет обижать, тому не завидую, пробовал сам, небось, как ремень кожаный с размаху бьет? - В крайний чум иди! – отец Хад крикнул, а сам с арканом остался, тоже, видно, беспокоится, все по сторонам кого-то ищет глазами. Зашел, значит, я в чум, стыдно сказать, первым делом подумал, лучше бы не ходил! Все разбросано, сыростью пахнет, очаг нетопленый давно, а на постели брат с женой лежат, ребенок между ними, года нет. Синий уже на лицо, а над головкой птица вьется, плачет, что такое за горе, пожить не успела, летать не научилась, а уже обратно пора. Вокруг уточки деревянной кружит, что над постелькой ребенка висит, улететь не решится никак. Я около брата сел, руки коснулся, а он горячий, какой тут очаг, болезнью чум топиться, да только мне еще холодней стало, не для живых то тепло. - Что, обжегся наш огонь-парень? Тут и умениям его предел, через реку пешим не переберешься, верно говорю? - Тебе что тут весело, Хаерад нэ? Иди Сэрви учи, я, надо будет, и вброд перейду. - Пошипишь, и месиво зольное останется только. Сиди тут, вокруг прибери, скоро отец его с гостем приедет. Три дня назад поехал он помощи искать, не один ты в тундре тадебя, а то зазнался уж, вижу, в деда весь. И глаза стали как солнце ото льда отраженное, ярко, а не греет, знаю, мол, кто ты и новостей не жду. - Я твое мнение обо мне потом разберу, - отвечаю, а обиду подальше прячу, чтоб остыла да под ногами не мешалась, - А вот что сейчас скажу, я неумелый, да тут, а пока ученый доедет, вся нужда пройдет. - Ты мое слово слыхал, Пя, всякому надо по уму за дело браться, сиди и жди, помогать будешь, как приедут, - и пропала, пламенем в глаза плеснула. Я сперва и сел, как велено. Постель поправил, вещи, какие ни есть, сложил, да все мне крики птичьи мешали, словно уток кто над рекой потревожил, испугал так, что вернуться на гнезда страшатся. Воду родную, что ли, испортил, обманул, и шумит река теперь так протяжно, голосом человеческим зовет, снять жар обещает снять, а коснуться её нельзя, до костей опалит. И вроде как впадает больная река в другую, перед которой ручейком дурным кажется, там-то остывают горячие волны, но вспять их как повернуть, как болезнь остудить? Заслушался я речных голосов, голова кругом пошла, думаю, как мне без лодки туда добраться? Лег рядом с больными на спину, глаза закрыл, ну, думаю, лодки из дерева делаются, не потону ведь. Я от земли воду пил, рос, От неба воду пил, кору умывал, Я дерево, лодка крепкая, Не страшна мне вода, по волнам скольжу Словно роса по листам, словно дождь по коре к корням бежит, Я утонуть не боюсь, вода знает меня. Чую, горячая кругом вода, красная, пениться недобро, запах от неё, нос затыкай, птичьи кишки тухлые, шкура гнилая. Не закроешь нос, волны меня цепляют за кору, плыть мешают, жалят оводами, а я всего-то плот, плохо связанный, гадай, насколько веревок хватит, когда бревнышками распадется. Прибивает меня к берегу, на камни, а они как ножи рыбу распорют, Хаерад нэ в суп в самый раз бросать. Я с течением борюсь, к стремнине хочу выбраться, а струи в руки цепкие складываются, нет, мол, тебе пути отсюда, зря полез, дома бы сидел, мать бы слушал. Тут слышу, крылья надо мной зашумели, холодом обдало, дышать свободнее стало, руки водяные отпустили, испугались. - Мне отец сказать велел, ему гуси рассказали, ищи двух уток серых, которых собака унесла, - Хад на плот села, злая, лохматая, веткой руки докучливые стукает, а сама, чувствую, дрожит, смелость лишь показывает. Ну, тут уж мне вовсе спокойнее сделалось, когда один, то легко испугаться и со страхов себя погубить, а вдвоем если, то все себя стараешься так держать, будто точно легко беда разрешится. - Глянь-ка на тот берег! – Хад говорит, да так удивленно, словно забыла вовсе, где мы с ней очутились. Далековато, а все же разглядеть можно, маленькие домики, крыши ветками прикрыты, землей, прикинул я, наших чумов вдвое меньше, люди рядом ходят, жилищам под стать. Вроде люди и люди, а темные, земли едва светлее, одежда чудная, ничего по ней не поймешь. За домами того чуднее, стадо темное, я думал, оленей гонит кто. Но тут зверь один от стада отбежал к реке, скоро так, куда там оленям, хоть олень ветер, коли захочет. Я, честно сказать, увидел бы в тундре такого, долго бы бежал, не оборачиваясь, а уж представлю, какой он бывает, если разозлиться, до сих пор пугаюсь. Четыре чума моих один на другой поставь, такого роста зверь будет, мохнатый, куда там совику моему новому, два рога, меня проткнет и не заметит. А спереди, я думал вначале, шея длинная, без головы, как так, говорю себе, или кто голову отрубил, так крови не видать, что за несчастье? Присмотрелся, а это нос такой, длинный, словно рука огромная без костей. Зверь кустик у воды носом тем вырвал, только земля с корней полетела, и в рот засунул, да как заревет. Ох, говорю зверю, ты, может, и хороший, раз люди тебя при себе держат, да только сроду тебя на оленя не сменял бы. Эдак ты все деревья, весь мох за зиму и лето один съешь, вытопчешь, еще раздавишь кого. Зачем, спрашиваю, кричишь, словно гром на землю падает? Кого пугаешь? Я не таким уже пуганый, смотри! А на деле весь трясусь, пуганый зверем подземным, еще как. К тому вспомнил, маленький еще был, к северу дальше кочевали, сидел раз с мамой вечерком, тут за лесочком рев раздался, словно из-под земли кто наверх рвется, близко так. Я заплакал, к отцу запросился, а мама бояться не велела, сказывала, живут под землей такие звери, как десять оленей величиной, ходы рогами роют, источники земные ими чистят, ничего злого сделать не могут. Но одно дело у матери на коленках о неведомом слушать, другое в десятке шагов в воде горячей бултыхаться. - Нет, - думаю, - Не с того я начал! – в чужой дом пришел, а слова доброго не сказал, разве так хорошо? - Прости меня, хозяин, - зверю говорю, - Заплутал я, испугался, попусту обидного наговорил. Не видел ли собаку тут, которая двух уток тащит? Замер зверь, только нос и рога покачиваются, тенью тройной на меня ложатся. Помотался туда-сюда, посопел носом, да как ухватит меня, как кинет вдоль берега, Хад за бревна уцепилась, шипит, а я вниз гляжу, как под нами огни в домах горят, по солнцу в каждой трубе, а небо сверху черное. Хорошо поглядеть, а хоть бы и хотел, глаз бы не сомкнул, у бревен ведь век не водится. Ну, все, думаю, точно на щепки пойду, и не родной чум греть, солнцу помогать, в здешних домах трещать, искрами в черноту небесную упираться. Да Хад меня ухватила, клювом за веревки, за веточку, шипит, словно еда сбежавшая, крыльями так часть машет, словно оторвутся они вот-вот и не утка из неё будет, рыба с клювом, диво ли? Не диво, я и страннее видал, как зиму с дядей жил. - Все, - бормочет, - Силы нет тебя тянуть, корягу безголовую, прости уж, где устану, там и сядем. - Болтушка ты, язык вьюгой метет, ничего не видно за ним! Лучше вниз гляди, где собака бежит, куда птиц тащит? - Не знаю, - бубнит, - Мне бы клюв не сломать, тебя таская! Опускаться стали мы, кончились у Хад силы, но что с девочки возьмешь, и так донесла хорошо, домиков и зверей земляных не видать. Тут заметил я, на севере черная шкурка мелькнула, хвост собачий. Ну, думаю, хорошо, поймаю – покажу, как бегать, родню мою трогать. Ударился о землю, холодную, словно лед тут один голый, хоть и трава растет, кусты по – летнему одеты, хорошо, голову руками защитил, не то треснула бы как котелок, что хозяйка плохо к нартам привязала. Поднялся на ноги, Хад от сора всякого отряхнул, капюшон на голову накинул девчонке, а собака уж тучкой у края земли виднеется, сама как головешка, еле разглядишь. - Идем, скорее, - тяну её за руку, а она только хнычет в ответ, устала, мол, сильно, да страшно тут, дом далеко, как возвращаться будем? - Как пришли, так и обратно пойдем. Пока живые, никто нас тут не заневолит, - на руки подхватил глупую, а как осудишь, ей бы сейчас в чуме хозяйничать, не за собаками злыми бегать. Холодно там было, наверху у нас без капюшона ходить можно, а внизу сразу уши прихватило, за нос ущипнуло, огонь вспомнился, чаю захотелось. Не очень я чай-то люблю, баловство он больше, только нёбо щиплет, а все ж таки с родными или гостями иногда хорошо чашку выпить, помедленнее. Сахару, если нажил денег на него, кинешь, чуть помешаешь и тянешь потом потихоньку, пока до сладости самой на дне не доберешься. Туда же нальешь снова, а потом до другого раза вспоминаешь, что тебе рассказали, пока кругом сидели, как на другой день уезжали, что после с кем стало. Иной раз на кружку даже глянешь, всех гостей и родных переберешь, занятно. Ну, а под землей какой уж чай, дырки в земле нет, спрятаться, а еще девочка, хоть и держится смело, все равно дрожит, домой хочет. Глянул на север, убежала собака уж, один хвост далеко-далеко метет, следы скрывает. Нет, думаю, за тобой погонюсь так, сам пропаду и Хад погублю, нет у меня оленя, не на ком летать. Глядь, огоньки недалеко горят, ярко так, дымом пахнет, жиром топленым, хлебом свежим, знать, богатый кто живет. Что говоришь? Конечно, боязно было идти, а все-таки не боязней, чем в тундре к чумам незнакомым подъехать. Вспомнил, что сказывали у нас о народе, что под землей живет, земляных оленей пасет, железо ковать умел, еще нас тут в помине не было. Не сказать, что очень я с ними встречаться хотел, считал, ну, люди везде живут, на земле, под, а еще и над нами поселения есть. Звезды наши – это ведь озера верхних людей, их солнце через воду нам сияет. Ну, смейся, вправду ведь, я услышал впервые, тоже забавно казалось, горя смехом тут не наделаешь. Люди те, говорят, из-за моря сюда приплыли, оленей диких ловили, стад не пасли, а как мы пришли сюда, так сперва воевали с нами, соседей не хотели, а после ушли под землю, чтоб мир с нами не делить. Не хотел их тревожить даром, а иного на ум не шло. В крайний дом постучал, так, мол, пустите ли, хозяева, заплутали мы, дороги не знаем. - Одна я дома, отец с матерью в гости ушли, брат охотится, - голосок раздался, как колокольчик зазвенел, а за ним еще самое меньшее десяток повторяет. Обернулся, девушка стоит, маленькая, мне до подбородка достает, а я, сам видишь, нарты стоймя поставь, не пригибаясь, спрячусь. Красивая она, хоть и лицо землистого цвета, нисколько то девушку не портило, да и что сделаешь, света у них нет, на солнце быть долго не могут, заболеют, а то вовсе умрут. Лицо ладное, словно нарочно кто придумывал, собирал, что у какой девчонки лучше, да вместе и сложил. Улыбнется, сразу видно, в доброй семье росла, тепло внутри живет. Глаза, правда, белые все, сперва страшновато глядеть, а потом я взглядом с ней встретился, отвести не смог, покой в них такой, вот как снежок тонкий выпадет, траву, землю закроет и никто, ни птица, ни зверь, пробежать еще не успели, а ты ранехонько проснулся, первей всех его увидел. Одежда на ней тоже серая вся, как кожа тюленья, ни одной застежки не видно, как не ищи. Понизу и правда колокольчики маленькие пришиты, на поясе фигурки кованые, олени, кони, морские животные, иных я по имени не знаю даже. Ну, коли хочешь, потом нарисую тебе, как уж умею, не обессудь, может, ты, и правда мне скажешь, кто это и чем он живет. Рад только буду. Вышивка еще у девушки на одежде мне навек запомнилась, уж на что родня моя мастерицы вышивать, она их превзошла и не стыдно то признать. Как роса под солнышком утренним бусины лежали, бисер искристый, и вот что хитро, солнца нет, а узоры сами собой сияют. Только гляжу, глаза у хозяюшки нашей заплаканные, вздыхает невесело, все куда-то вбок поглядывает. - Случилось ли что? – спрашиваю, - Зло тебе сделали или обидел кто? - Ох, гость, сама себя я обидела, тяжелее бывает ли? – улыбается сквозь слезы, а видно, на сердце тяжело, - Да ты и сам не сказать, что оленем веселым скачешь. Скажи, в чем горе твое, может, друг другу как поможем? Все не так тяжко станет за хвостом собачьим гоняться, на свету ярком плутать. Походя сказала, а глаза хитрые, знает, вижу, за кем я охочусь, а просто так не скажет. - Верно говоришь, собаку черную ищу, что двух уток тащит, видел, на север побежала, а мне пешему да с девочкой не угнаться. Знаешь ли, чья она или приходит откуда? Девушка голову понурила, подвеску на поясе одно теребит, - Знаю, чья собака то, сама не была, бабушка рассказывала, велела сторониться. Я докуда можно мне тебя доведу, только и ты мне помоги! – говорит, а слезы на вышивку на груди так и падают, бусинами новыми горят. - Ты, - отвечаю, - Плакать погоди, вместе придумает что-нибудь, расскажи лучше толком. Верно мне говорили, есть у людей из нижней земли дверцы в холмах, чтоб наверх подниматься, меняются они с людьми иногда, охотятся пока солнца нет. А кто помоложе, тот погулять просто, бывает, выходит, дома не насидишься ведь, все новое повидать тянет. Хозяйка наша ночью поднялась на звезды поглядеть, узоры новые для вышивки по ним составить, засмотрелась, задумалась о замужестве скором, так и заснула. Проснулась, глядит, солнце тундру красит, а хуже того, два парня над ней стоят, тоже, вроде, бояться, кто кого еще больше, так угадать не возьмусь. Убежала она, как дождик весенний брызнул, дома лишь заметила, сумку свою с бисером и нитками позабыла. Мать узнает если, забранит, плохой то знак, то ж я не знаю, у нас тоже так женщины говорят. - Давно ли убежала? - Только домой вернулась, а идти не боле сорока шагов, - говорит и кивает на домик рядом, вроде как брошенный, без огня, - Там дверь, чтоб наверх ходить. Ну, решил я, быстрее надо воротиться, пока собака бед еще не натворила и так кто знает, чем погоня моя кончится. Хад разбудил, к девушке подвел, - Я вернусь скоро, а ты доброй будь, девочку покорми, погрей! Только я их и видел, завела хозяюшка Хад в дверь, посудой застучала, мясом запахло. Облизнулся я и не больше, дома, думаю, наешься, не маленький, бегом к двери кинулся, ноги едва не поломал, опять пожалел, что оленя у меня нет. Дверь открыл, вроде как вниз шагнул, ветер в лицо мне дунул, теплый, как пес в ноги бросился, мол, где пропадаешь, что домой не идешь? Собирал слова, чтоб объяснить ему, да вижу, стою у холма, солнце по небу карабкается, жаркое такое, ухо припекает даже. Сперва показалось, знакомые места, вроде те даже, где дядя живет, ну, думаю, сейчас схожу, совета спрошу. А пригляделся, какой там тебе совет, деревянная голова! Холмы рядком стоят за спиной, а вперед глянешь, дорога арканом брошенным вьется, город за ней, весь наш род съедется и то столько места чумы не займут. Дома, видно, все разные, украшения резные, цветы посажены рядом, хозяева на лошадь вещи какие-то грузят. Я так и загляделся, хорошо бы сейчас с отцом и матерью туда приехать, шкуры продать попробовать, не то с дядей рыбу привезти. Походить потом, поглядеть, как живется, когда дом с места не поднимешь, раз поставил и навек, хоть тебе зима злая, хоть вода подойдет к стенам. Поговорить, что у кого на уме, подарков сестрам купить, Хаерад нэ бисеру выбрать, тетка говорила, в городе можно такой найти, что глаза разбегутся. Тут я себя и одернул. Не за тем бисером пришел, не по городу шататься, девушке помогать. Огляделся, а сам уж гадаю, как тех парней искать, если сумку забрали, стыда не нашлось на них, как уговаривать. Однако же мое счастье, лежала она у дверки, от росы намокшая, а целая, чуть сама в руки не кинулась, веришь ли, олененком испуганным. Не зря говорят, особенные у подземного народца вещи. Сумку поднял, а сразу уйти не смог, еще немножко на город поглядеть хотелось, никогда ведь там не был. Понял, почему хозяюшка наша сюда погулять ходит, хорошо, должно быть, ночью сидеть. Звезды сверху глядят, а окошки внизу горят, каждое своим огоньком, где желтым, масляным, где занавеси, значит, розовым, зеленым или как уж хозяева придумают. Полюбуешься и узоры для вышивки, наверно, сами собой на ум приходят. Завидно даже сделалось, поглядеть бы с ней вместе, вечером погулять, может, кто из наших мимо бы ехал, меня бы увидал, подумал бы, что из нижних кто сидит. Подумал так, пока обратно шел, аж смех взял самого. - Держи, - говорю, - Не теряй больше, знаю ведь, снова пойдешь на огни глядеть, сколько бы родня не бранила, дома бы ни держала. И то, славно там. Только кивнула хозяюшка, чуть щеки порозовели, словно смутил её чем. Сумку спрятала, на Хад спящую кивает, мол, будить ли? Не надо, головой мотаю, не для неё дело будет. - Покажешь, где враг мой ходит? – спрашиваю, а самому страшно так сделалось, словно стою на снегу голышом, а на меня волки бегут, сон такой видал, когда родич наш в тундре пропал. Кивает хозяйка, по руке меня гладит, - Собака эта далеко живет, в земле, что под нашей глубоко, там духи болезней деревни построили. Она часто тут бегает, через двери наши в верхний мир ходит. Я, пока ты сумку искал, жира в посудине поганой за деревню отнесла, знаю, любит собака за нашими псами миски вылизывать. Ты спрячься за стеной и смотри, как она подойдет. И села к очагу, ложкой костяной что-то мешает, будто и дела до меня нет, только нет-нет, глянет искоса, улыбнется, как заяц из травы выглянет, да песню тихонько поет. Я девушка из нижнего народа, Как снег белая, как снег холодная, Так говорю, жир вытапливая, от оленя-красавца, Земляного оленя-самца, Кто будет петь мою песню По ясной погоде, если кто запоет, Вьюга северная будет. Кто будет петь мою песню В холод, в стужу запоет её, Ясно будет, ясно будет. И мне кивает, спрашивает будто, понял ли все, запомнил ли? - Спасибо тебе, славная хозяйка, понял я все, все запомнил! – с тем и на улицу вышел, за стеной спрятался, гляжу, миска, расколотая с одного края, стоит. Даже разозлился немного, кто её разбил, до того красивая была. Красные полосы и зеленые, а поверху узор выдавлен, птичьими следами, галочками. Тут похолодело вокруг, запахло гарью плохой, дымом угарным, собака, значит, подходит, как будто ей тут быть положено, уток в пасти тащит. Я чуть к ней не бросился, все забыв, да вспомнил, как быстро она бегает, решил хитрее сделать. Только сердце больно так сжалось, как собака на землю уток бросила, а у них шеи красные, следы от зубов видны. Ах ты ж, думаю, берегись мне! Из-за дома вышел медленно, два шага сделал, вижу, подняла собака голову, рычать не рычит, а губу подняла, зубы показывает, не трогай меня, иди своей дорогой. - Шел бы, - отвечаю, - Да ты поперек пути встала. Что у брата моего забыла? Зачем напала? Или уток мало на реке? Тут собака ухмыльнулась по-человечески, зло так, второй раз видеть не захочешь, к уткам подошла, кровь с ран облизнула. Видишь, мол, кричи – не кричи, я тут правда, я на них управа, кто смел, тот и поймал, тебе ли не знать, как на охоте бывает? Встала уткам лапами на грудь, у одной птицы лишь крылышки дрогнули, вторая так камнем лежать и осталась. Я медленно к поясу потянулся, нож взять, а собака быстрее меня лапами по земле ударила, вьюгу черную подняла. Да не снег, дым вонючий, как от еды пригоревшей, от пожара злого, пепел в глаза полетел, дышать тяжко стало. Так и хочется хоть грудь себе разодрать, хоть горло, лишь бы воздухом дыхнуть, не маревом удушливым. Я наугад, как запомнил уж, к птицам пошел, о камень запнулся, упал лицом как раз в вихри черные, грязью надышался. Ну, думаю, лучше целый день по пурге ходить, знать, домой воротишься, мама согреться даст, отец про дела расспросит, чем так вот золу вдыхать, а иначе нельзя мне, выходит. Метет ветер черный, краю нет, удержу тоже, у меня голова уж закружилась, тошно стало от мельтешни, перед глазами бусины алые замерцали, не хуже хозяюшкиной вышивки. А ветер еще собакой воет, радостно так даже, вроде, попался, мол, ума нет, сам себе горе! Еле поднялся я, еще шагнул, чувствую, о миску с жиром едва не запнулся, вспомнил узоры на ней, оленя земляного. - Ох, дрова ты, дрова сырые, пока распыхтишься, нужда в костре пройдет, - вживе голос Хаерад нэ услышал, что сказать в ответ, правда то, полено и есть. Ну, ругать себя потом решил, а тогда откашлялся, гарь сплюнул и песню хозяюшки запел, тихонечко, губами одними, почитай. Хозяйка подземного дома говорит, Девушка из нижнего народа, Как снег белая, как снег холодная, Так говорит, жир вытапливая, от оленя-красавца, Земляного оленя-самца, Кто будет петь мою песню По ясной погоде, если кто запоет, Вьюга северная будет. Кто будет петь мою песню В холод, в стужу запоет её, Ясно будет, ясно будет. Улегся ветер медленно, как кобель шкодливый, что через силу хозяина слушается, я весь грязный оказался, закопченный, волосы от пепла серые, людям показаться страшно, а все ж ясно сделалось. Только заметил я, как собачий хвост вдалеке покачивается, как повернулся ко мне пес, пасть красную раскрыл, тухлятиной дохнуло, дескать, ты меня не победил, чужим умом ты силен. Вдогонку кинулся было, нет, думаю, зря это я, не за тем пришел, да и еще раз пожалел, что нет у меня нарт, нет упряжки, чтоб под землей путешествовать. Уток моих грязью закидало, перья слиплись, к ранам пепел прилип, а главное, еле-еле дыхание ощущается, чуток лишь сердце под рукой бьется, размышляет словно, нужно ли дальше? Хотел поднять их, бедных, чувствую, не могу, сил нет, одну еле от земли отрываю, так ведь не выберешь, кого взять, кого бросить. И выбирать нельзя тут, за двумя шел. - Ох, Пя, - думаю, - В кого ты такое полено уродился, дед ведь тебя учил, тяжко другого из нижнего мира возвращать, хуже, чем дерево одному из лесу тащить. Вспомнил я его слова, на колени встал, руки крыльями раскинул, душу выдохнул свою, утка серая закружила над головой, пугливая, чуть звук какой, сразу в сторону кидается. Одну утку раненую проглотил, вторую в руки взял, к реке пошел, а каждый шаг медленный выходит, будто земля не пускает ногу поднять, словно ступни каменные стали. Да и не очень уж и хочется идти, чем, думаю, тут плохо остаться? Свет солнечный в очагах живет, люди не хуже нас, олени поболе даже, одно плохо, вода в реке на вкус соленая какая-то, раз глотнуть по нужде еще кое-как, а каждый день пить нельзя. Ну, решаю, нужда мне как раз пришла, наклонился к потоку, раз глотнул, два, а на третий упал, как только утку не уронил, а ту, что надо мной вилась, напугал еще сильнее, чем было. Крикнула она и к лесу полетела, крыльями забила. Меня жаром тут окатило, хоть и холодная вода была, лоб закололо, словно кто вышивку на мне делать задумал, одно думаю, как птиц домой доставить, про прочее мыслить страшно. Стал против течения грести кое-как, утка тут голову поднимать начала, крылом здоровым подгребать помогала, где бы увидал такое, смешно бы стало, а тут не до шуток, утонул бы я тогда один. Плыли мы так, пока вода ровная была, а после камни начались, на них поток бурлит, тащит, как хочет, не увернешься, так стукнет, до зимы синяк не сойдет. Я тут утку к себе прижал, глаза закрыл, пусть несет как есть, мочи уже нет грести, болячки пройдут, лишь бы скорее через камни перенесло. Раз ударило, второй, да так, что я едва охнуть смог, под ребра камень пришелся краем, я чуть утку, что внутри была, на волю не выпустил, а там бы ей и конец пришел. Мне теперь все кажется, помнит про то жена брата, не очень меня жалует, вроде слова злого не сказала, а холодная со мной, словно обидел чем случайно. Закрутило нас еще раз, сильнее, чем до того, я глаза закрыл, смотреть – то еще страшнее будет, голову свободной рукой защитить стараюсь, как слышу, по имени меня зовут, да еще ругают словами, что тебе и знать не нужно. Хад на берегу стоит, отец её рядом, ветку длинную мне протягивают, а меня, чую, вот-вот вовсе сморит, уже хочется до веку на волнах ветками кататься, как ребенок у матери на коленях, как птица на ветре небесном. Кое-как добултыхался, ухватился за ветку, глядь, я в чуме на полу лежу, мокрый весь, родня кругом стоит, сказать что не знает. Встал как дед древний, брату с женой лбов губами коснулся, души вдохнул, а после рядом сел, в шкуры глазами уткнулся и больше ничего мне не надо. Одна вода серая перед глазами, как волны качаются, как о камни журчат, а над ними утки кружат, ничего более не надо.