Пя. История шамана.

Все хорошо бы, а все – таки каслать нам дальше по неведомым землям пришлось, ну, как неведомым, вроде и знаешь, что тут да как, и бывал не раз, а знаешь еще и то, что путь неправильный, вынужденный. И кто его ведает, что на твоих землях стряслось, кто там теперь идет, что на уме держит. Понятно, зря никто ничего не испортит, лишнего не возьмет, грибов рвать не станет, мха не потопчет, мы тоже, что зря говорить. Но все равно неловко, страшно, словно реки вдруг с места сдвинулись. А тут дядька просит, поедем со мной, близко пока, не хочу другого звать, очисть нам снасти рыболовные, чумы и вещи. Сяторей глаза отводит, хоть никто её не бранит больше, видно уж, поняла все, что зря обижать, ссору тянуть. Мои как раз собирались дальше по краю леса идти, чтоб корм тут под корень, до земли голой не вывести, да и тяжко долго на одном месте стоять, небо на голову давить начинает. Честно скажу, не по сердцу мне было уезжать так вот, лучше бы дойти с родными до нового места, поглядеть, как жилье поставят, убедиться, что вода рядом и оленям еда есть. Узнать, чем отцу помочь как вернусь, а потом уж к дяде собираться. Но все-таки решил, что зря тянуть не надо, только зря время красть. Сэрви с Сяторей быстро свой чум собрали, я и моргнуть два раза успел только, а уж нарты стоят готовые. Скажешь, вещей мало, раз две девчонки вмиг убрали? Да вот считай, нюки теплые, из шкур новых, больше нас с тобой высотой, немного пусть, но поболе, шесты не меньше десятка, доски с пола, а сверх того постель сложить, посуду в сундуки спрятать, опилками пересыпать. У нас все больше деревянные чашки, легче самому новую сделать, если что не так будет, а у дядьки из глины, в городе купленные. Я как первый раз увидел, не понравилось, ну что такое, думаю, зачем, не иначе кто толкнет или по весне нарты перевернутся, новинка что – ли, попадешь талую воду по пояс или еще что и вся тебе красота, одни слезы останутся. Промолчал, конечно, дяде виднее на что деньги потратить, а после вечером сидели, он маме и тетке тоже подарок привез, чашки новые. Хитрые, у него самого попроще узор, посередине птица синяя в белых крапинах, ноги длинные нарисованы, тонкие, смешно даже. Сверху и снизу красные цветы, посередке побольше, потеменее, а с краев светлые. И листья у них зелено-желтые, тоненько тоже выведены, это же какая кисточка была, как оленьи ресницы, не иначе! Я отвернулся сперва, а после засмотрелся, это ведь кто-то сидел, птицу эту выдумывал, ноги глупые, крылья махонькие обводил, глаз вон красный, снизу синим доведен, а в середине точка белая. Так и глядит грозно, что, мол, смеешься надо мной, ух, как клюну. И ведь не знает он, куда его птица полетела, а, может, волнуется тоже, не обидит ли кто, не осмеет ли зло, не разобьет ли. Вот бы на того человека глянуть, да где дорогу возьмешь такую, чтоб сразу попасть, не плутать? Взять бы птицу за хвост, расспросить бы, помнит ли, кто ей жизнь дал, нет ли. Решил после как-нибудь деда с Хаерад нэ спросить, можно ли так или зря мечтаю только, а к чашкам иначе относиться стал. И правда, веселее с птицами стало, как сказки рассказывать, они будто тоже слушают, иной раз краем глаза видишь, головами вертят, друг с дружкой обсуждают, а прямо повернешься все, тишина, только глядят с усмешкой, мол, не поймаешь так просто. Да и просто радостно, вроде ярче в чуме кажется, словно из дальних краев солнце заглянуло. Вроде и то же, что над тундрой светит, а ветер дует на него другой, люди под ним иные, вода течет из других мест, вот лучи по-своему и окрашены. Думаешь так иной раз, как в далекие края наш свет доходит, что люди в нем видят, угадать стараются ли? Дядька оленей в нарты запряг, пять важенок яловых, снега-то нет, нарты по мху и траве тяжелее идут, а зимой-то и двух бы трех бы хватило. Мне не так по сердцу на важенках ездить, слабее они, хоть и быстрее бегут, если куда торопишься. Привязали грузовые нарты к передним, сперва с одеждой и постелями груз, потом с ящиками и досками от пола, а дальше шесты от чума. Я последним ехал, дядя аргиш вел, не отнимешь у него, с оленями половчее отца с дедом обходится, едешь с ним и кажется, олени мысли его слушают, раньше, чем вожжей или шестом шевельнет, куда надо поворачивают. В молодости, слыхал, он от стаи волков не раз одним шестом отбивался, сейчас-то уже редко наконечник ему острый делает, слыхал, пережитком уже кое-кто зовет. Умные ведь всегда есть, лишь бы сказать, мол, вот раньше жили люди глупее, а я народился ярче солнышка, сейчас заново тундру открою. А потом только плачутся, что олени у них мрут десятками, к старикам ходят совета спрашивать. Или хуже того, ищут их потом всем родом, утонул ли по глупости или в беду какую в городе попал. Дядя тоже вон, не стал все-таки оленями жить, но хоть не сломя голову промысел начал новый, да и стадо у него все же есть, иные олени поумнее дочек родных. Путь недолгий, день всего – то, а страху я натерпелся по дороге, на год хватит. Поехали вроде и хорошо, быстро, кое-где снег еще лежит, растает, ложбинки и овражки затопит, тяжелее будет, а пока ровная дорога. Солнце чуть припекает, олени сами домой торопятся, теплом от земли пахнет, а сердце сжимает что-то. Внимательнее глядеть стараюсь, может, Сяторей что опять натворила? Нет, вроде, сидит впереди, сестру крепко держит, песню ей поет. С дядей, может, что неладно? Тоже нет, кажется, но тут я и говорю аркану, - Зря без дела не валяйся, к дяде в нарты ступай, гляди внимательно, случится что, защищай его, вожжу держать помогай, гостей незваных так ударь, чтоб кровь по всей тундре растеклась. Доедем хорошо, я в загадки с тобой еще поиграю, не так что будет, выкину в реку, ищи потом дорогу назад. - Обыграю тебя, огонь-парень, - аркан грозится, а сам слушается, неглупый ведь, чудной просто. Смотрю, вдали дымок вьется, не иначе живет кто-то, любопытно, не знакомые ли остановились, а если и нет даже, то все равно проведать следует, что нового узнать, помочь чем. Дядя оленей повернул к дымку, а они вдруг слушаться стали неважно. Идти – то идут, да уже не бегут, неохотно так, мол, давай, хозяин милый, на прежний путь вернемся, домой поедем прямо. - Пя, слушай-ка! – Хад меня за руку схватила, крепко так, не слабее мужчины иного, - Там лесок впереди будет, ты гляди, никого там не слушай, по сторонам не гляди, если кто окликнет, не отзывайся и твоим говорить не давай! - А что за дело там такое? – самому и знать неохота, уехать бы скорее и все, тягостно так, словно одежда на мне сплошь вымокшая, не двинуться без труда. - Езжай, - отвечает, - Может, и знать тебе не придется! Я за тобой следом еду, мне Хаерад нэ шест дала огненный, может, справимся. Радости от таких слов не прибавилось, смелости того меньше стало, чем было. А делать нечего, лесочек прямо уж видать, реденький он, меж двух холмов как гребень старый торчит, уж дома на другой стороне видно, пахнет дымом, хлебом. Был бы вороной, перенес бы всех на крыльях, а кто мешать бы вздумал, так клюнул бы в глаз, чтоб неповадно. Смотрю, аркан вожжу и шест помогает дяде держать, да хорошо так правит, откуда что берется. Назад не гляжу, да знаю, Хад там на нартах стоит, маленькая, а глаза злые, серьезные, зря не попадайся на пути. Вот деревья первые, сосны ветром зимним искореженные, тихо как-то, темно вдруг стало, словно до вечера в пути дотянули. А так ничего страшного, лес как лес. Только слышу голос женский рядом, теплый, сытный, будто кровь свежая, - Не знаешь ли, где тут Овылсов живет? - Не знаю, - отвечаю, а сам на женщину гляжу. Диво прямо, кажется, что близко так стоит, шагов десять, а лица толком не разглядишь, темнота от веток нарочно падает. Ясно, не наша она, одета как в городе ходят, как тетка рассказывала, платье до земли черное, кофта сверху тоже темная, какого цвета так сразу и не поймешь, сумрак прячет все. А вот что в руках веревка у неё, новая, длинная, чуть не впятеро сложенная, это хорошо заметно. Тут меня в спину больно ударило, Хад веткой сломанной кинулась, кричит, - Дурак ты, что тебе говорила? Молчи и мимо погоняй, сгубишь всех! И нет никого рядом больше, конец лесочка видать, вроде бы миновало все, да мало я в это верил. За лесом дядины знакомые жили, народ не наш, а давненько они сюда пришли, у рек жить стали, за рыбой туда-сюда по течению бродить. Даже в сказках не скажут, сколько зим назад, давно, да и только. Рассказывают, не сразу мирно соседствовать научились, воевали сперва, каждый первым напасть норовил, не от зла, от страха, что, мол, там за люди, да люди ли вправду, зла ли нам не собирают? После не так стало, они у нас переняли, как оленей держать, мы как рыбу добывать и заготавливать лучше. Торговать стали, мы ведь сами железо не куем, а они уже в древности кузнецами были на все руки, а мы шкуры выделываем лучше, да и не до того им, тоже, легче купить, чем самому возиться. Кое-кто даже жен у них берет, по детям и не увидишь, что не от одного народа родились. Я про них слышал много, а сам не видал еще, даже о женщине с веревкой думать позабыл, как к деревне выехали. Дядя к одному из домов подъехал, оленей своих к столбу привязал и мне кивнул, ждите, мол, приду скоро. Вижу, не в первый раз он здесь, женщина из дома вышла, обрадовалась. А мне не так на людей смотреть ново, как на жилье. Дверь приоткрыта осталась, видно, что сперва яму в земле выкопали, мне по колено, а над ней бревна лежат, словно кто над ямой ладони вместе сложил. На крышу земля насыпана, трава на ней зеленеет, а над ней дымок. Столб для оленей тоже не простой, узоры по нему резные, да не абы как, историю рассказывают. На первой лось рогатый, дерево на голове целое, скачет по небу над домами, а ног у него шесть. Зачем бы столько, удивляюсь, за облака цепляться, что ли, лучше? Тогда почему у птиц лапок лишних не видать? Прилетела бы ворона весной, а неё ножек как у оленя, да крылья еще, вот шесть и будет. Она бы села ноги греть на дворе, дети бы удивились, на чудо такое насмотрелись, правнукам бы после стали рассказывать. Да что детки, сам бы глянул, за ухо бы тянули. На втором узоре мужчина стоит, на лося смотрит, видно, думает что-то, в руке лыжи держит. Лицо серьезное, недовольное даже. Понятно оно, по небу бегает, нельзя его поймать, шкуру в хозяйство пустить, мясо сварить. Подумал хорошо мужчина, взял саблю в руки и за лосем погнался, внизу домики крохотные, облака одни вокруг, звезды над головой, за лыжами тоже след звездный стелется. Вдоль горной цепи целой гнал мужчина лося, лишь на краю поймать сумел. Махнул саблей и отрубил задние самые ноги, чтоб четыре стало. Загляделся я здорово, забыл все вокруг, словно сам за лосем бежал, у меня словно из-под ног комочки снега летели. Сам видал, как в звезды тот лось превратился, а ноги, отрубленные тоже на небе сиять стали, побледнее только, да это и понятно, кровь ведь из них вытекла вся, откуда им яркими стать. Как меня дядя за плечо тронул, я чуть сам лосем в небеса не взвился, испугался так. А он с другом своим смеется, вот, мол, умеет же ваш род даже без слов так рассказать, что все не занятно, кроме того, чем сказка кончится. — Это что, отец Сяторей, зимой его, - друг дяде на меня кивает, - Привози к нам, когда взрослые сказки можно сказывать, бабушка моя мастерица большая, все говорят, нет за десять дней в тундре рассказчицы лучше. Молодые как зайца поймают, сразу бабушку в дом зовут, голову пробовать вареную, водится у нас, что после заячьей головы десять сказок вспомнить должен. - А нынче нельзя вам сказки поминать, не то ворона мимо пролетит, на голову нагадит, - и смешно дядя сказал, а рассмеяться негоже, у каждого народа свое положено, не просто же так, значит, повод есть. - Сейчас про другое говорят, кто что видел, чему научился, вы бы до утра остались, всем бы радостно было, редко тебя видим, а уж родичей твоих по рассказам лишь знаем. Дядя на меня и дочерей смотрит, что скажете, так ли спешите? И как тут откажешься, хозяев обидишь? - Путь нас не сильно торопит, а добрых людей почему не проведать, - отвечаю, а после язык сам уж сказал, что на сердце было, - Только не знаете ли, где Овылсов живет? Друг дядин в лице переменился, голову повернул туда, откуда мы к ним приехали, - Кто вас о том спрашивал? Где было? - Ехали леском, женщина там стояла, меня окликнула. Ничего ей не сказал в ответ, кто такая, сам не знаю, лица не видать, голос только запомнил, кровью отдает сладкой. - Не будет, чую, сегодня рассказов веселых особо, - лоб потер, а потом просит, - Не хочу всем рассказывать про это, Овылсов сын мой старший, помогите мне от беды его уберечь? Один сын-то у них с женой всего и был, жениться собирался вот, уже и девушку сосватали. Мать о внуках думает, отец с сыном дом строить только завершили, а тут на тебе радость, женщины в лесок ходили за хворостом, говорят, веревки на ветках развесил кто-то. С ними девчонка была, хотела снять одну, новая же, отцу отдать, брату, не очень-то хорошую веревку купишь, так старшие забранили. Не брать надо, сломя голову бежать, всем рассказывать, к горю такое видеть. Верят они, так дух забавляется, дразнит, а потом люди деревнями вешаются, и счастливый, и несчастный. Не то пристанет к выпившему лишка, а много ли такому надо, сам рассуди? Как деревце подрубленное, толкни и хватит с него, упадет. Да к тому же не очень лесок тот любят у них, все бы хорошо, но есть там три осины, растут кривыми и листья у них круглый год сухие, желтые, а не опадают. К ним стараются не ходить, не разговаривать, вечером в сторону леса не глядят, не то духа раздразнишь, решит, что в гости зовешь. Так и выходит, не песни слушать, парня надо стеречь. - Огонь-парень, верно сказала, ум дотла прогорел, дуй – не дуй, хорошего костра не разожжешь, мяса не сваришь, - слышу вдруг за спиной, даже не оборачивайся, теплом солнечным повеяло, - Раз посторожишь, а завтра вы прочь, а после тебя на похороны позовут, сыночка любимого к деду с бабкой отводить. Ну, тебе и это нужно, учись, дрова деревянные. -Раз в год приходишь, - отвечаю, а сам не болтать хочу, обнять да понюхать, пахнет ли шапка у неё дымком от волос огненных, - И бранишься только. Сам знаю, не стану просто сидеть, в темноту выглядывать. И словечка больше Хаерад нэ не молвил, даже не обернулся. Так порешили, как день к вечеру повернет, мы вместе все к другу дядиному пойдем, новый дом посмотреть, поговорить вправду. А после я с сыном его одеждой поменяюсь, пусть он в чум наш идет спать, а я в доме сидеть останусь. Друг сперва пальцем вокруг лица покрутил, ты что, мол, сам в петлю захотел? Они, видишь, говорят, что человек лицом думает, потому у всех лица и различные, ум разный. А после дядю послушал и кивнул, только одно добавил, - Хуже нам не сделай, злой дух, не уверен если, то откажись. Хаерад нэ вдалеке стоит, ухмыляется, женщины к нам подошли, беседу слушали, чуть не плачут, нет, думаю, никто тут не повесится, никого к деду с бабкой не поведу. Завечерело, рано как-то, солнце сделалось как миска с кровью и свет он него тяжкий, вот чуть сыростью не пахнет, кишками, на землю упавшими. Я Овылсову малицу свою отдал, шапку, сказал, как по улице пойдут, чтоб лицо рукой прикрывал, а в чуме сразу пологом накрылся и до утра так лежал. Сэрви песню петь велел, вместе с Хад в очаг беречь, чтоб никто в отверстие для дыма не залетел. Вышли они на улицу, а тут на тебе, звезда по небу зашипела, яркая, зеленая, будто травка под снегом, все тут через плечо плевать стали, говорить, - Ты внизу, я вверху! И грустнее еще лица сделались, хоть плачь, право. Поняли, кого-то рядом совсем сгубил дух, повеситься научил, теперь точно в гости жди. А мне и сказать в помощь нечего, хвалятся-то дело завершив. Ушли все скоро, я на пол сел, печь не разжигаю, сам не знаю, чего жду. Дверь приоткрыл, свет красный по земле крадется, чуть-чуть до ног не достает. Словно хозяйка плохая оленя разделывала, сама заляпалась и кровь всю зря выпустила, лучше бы детей напоила, а так вырастут как жердины плохие, кривобокими, тощими, дела себе находить не будут. И так я на ту хозяйку разозлился, словно жена моя такое учудила! Сижу, гадаю, как дальше с такой жить, коли чум у нас вечно грязный, нюки воду, мороз пропускают, котел такой, что есть из него тошно. Олени второй год болеют, четверть от стада осталась, а когда олень умирает, то сам мертвее становишься. Вот и теперь, десять оленят всего выжило за весну, видать, продам оставшихся богатому соседу, жену – лентяйку выгоню и подамся на заработки. Думаю, так себе, и, знаешь, тоска берет, просто горло перехватывает. Приеду в город, а там и ветерка знакомого нет, чума негде поставить, да и не будет чума, продам тоже, чтоб жилье, какое попроще, подобрать. И то не я там хозяином окажусь, век чужих слушаться придется, отца с матерью вспоминать. Лег я на пол вовсе, голову руками закрыл, холод от дверей чую, а подниматься не охота, толку что теперь, лучше застудиться и умереть, чем так жизнь тянуть, как мне выходит. Слышу, зашел кто-то в дом, думаю, кому дел нет вечером, бродить охота. Или кто посмеяться над горем пришел? Тут кто-то рядом со мной присел, руки коснулся, - Вижу, - ласково так говорит, слушаешь голос, будто хлеб свежий ешь, - Тяжко тебе, плохо все. Ну, так я тебе помогу, научу, очень ты мне понравился. Я глаза открыл, ладони отвел, женщина рядом сидит, одежда черная, а лицо красное, толстое, как мяса кусок, - На тебе, - и веревку мне протягивает, — Это сперва только больно, а там все беды позабудешь, так интересно сделается! Взял веревку в руки, сам на женщину все гляжу, а она смотрит выжидающе, головой кивает, давай уже, мол, терпеть-то что зря. И верно, думаю, толку мне так жить! Дерево во дворе растет, я к нему решил пойти, там и ветки удобные с утра приметил, есть. Повешусь и буду тоже от солнца закатного красный, как женщина та, станем вместе ходить. Тут чувствую, выскальзывает из рук моих веревка, тянет её что-то. Обернулся, а там олень мой стоит, зубами её ухватил, головой машет, дескать, ты что, одурел? Мох в голове вырос? Да мох и того тебя умнее, очнись! Головой мотнул как ветер подул, веревку вырвал у меня, копытами её растоптал и как не было рядом никого. Тут я в себя пришел, как в снег сонный упал, неуютно, страшно, как так вышло, кто столкнул, или чум завалился, или еще что не так. А сильнее того от себя смешно, как вспомню, что женщине поверил, стадо продавать хотел, уезжать да жену бросать. - Глупый я, - думаю, - Впредь осторожнее буду, чуть ведь всю деревню под беду не подвел! С пояса аркан дядин снял, погладил его и прошу, - Давай – ка, вокруг шеи мне обвейся, за ветку закрутись, а как подойдет женщина проверить, умер я или нет, ты меня бросай, сам руки ей крути, к стволу привязывай! Знал я уже, даже в шутку нельзя смерть изображать, да ведь я не просто так человек, дело мое такое. Аркан меня подмышкам опутал, вокруг шеи легонько обернулся, на ветку взлетел, узлом затянулся. Солнце зашло почти, свет красный в землю впитался, звезды зажглись, на сердце легче сделалось. Женщина к нам подошла, довольная, песню тихо поет, а слов я не понимаю. И уже не с меня она ростом, выше деревьев и лишь видимость у неё человеческой фигуры, а на деле вихрь то черный. Тут аркан меня на землю скинул, поземкой завертелся вокруг вихря, руки женщине скрутить пытается. Одну – то ладно ухватил, а вторую не очень, женщина ладонь освободила, меня как схватит, как примется крутить. Хуже девчонки балованной, что по глупости в котле ложкой болтает, пищу проливает, хуже оленя дикого с веревкой на рогах. Как об меня - то дерево не сломалось, по сей день узнать хочу, а больше того, как мне хребет не перебило о ветки жесткие. Я одно старался глаза уберечь от сучков да исхитриться, на руку, что меня держит, аркан приладить. Хочется, а не выходит, ничего в черноте не различу, а как примечу куда кинуть, так меня о ствол или о землю ударит так, что гул в голове и треск костей, как ветки сухие о колено ломаются. Кричу аркану, чтоб сам тоже шевелился, а толку что, ветхий он, вот-вот дорвется, лопнет и вторую руку отпустит, тут, думаю, и гибель моя придет. Разозлился я, нет, решил, не будет сегодня радости женщине злой, песню вспомнил, что дед мне пел, что я Сэрви велел повторять. Ветер в рукавах у меня, Пламя под ногтями Синее, красное, желтое, Впору малицу украшать, Рукодельнице сумку, Деткам покрывала. И слышу тут, от чума нашего ответ мне несется вороной весенней, мала Сэрви, поет, как птенец мокрый скачет, а все равно слышно звонко, ясно, полетит к лету птенец, крыльями солнышко закроет. Братец мой говорит, Пя говорит так, Ветер в рукавах у меня, Пламя под ногтями, Никто не обидит меня, Трону пальцами, зацеплю ногтями Все огонь сожжет, Защитит меня его матушка, Братья с сестрами, Отец с дедами. Ветер у меня в руках, Под ногами покой у меня. Полыхнули тут у меня руки, злодейку ослепили, тут и аркан я накинул, связал намертво, огнем попалил себя не жалея, занялся сухим хворостом, закатом кровяным. Гляжу, а на земле и нет ничего уже, моток веревки обугленной, кости почерневшие да крови черной пятно, грязной одеждой пахнет, жилищем брошенным. Четыре дня я спал, говорят, утром пошли меня искать, а я лежу у дерева, аркан под голову положил, побитый, глаз один заплыл совсем и так сплю крепко, не разбудишь. И правда, олень мне мой снился, как мы с ним маленькие вокруг чума бегали, еще сложно угадать, у кого ножки слабее, у кого сердце горячее. Овылсов после скоро женился, трое детей теперь у них, как мимо едем, в гости зайти стараюсь. А в леске том облетели с осин желтые листья, потом новые выросли, уже простые, время падать помнящие.