Пя. История шамана.

Как слушать духов стал, как Хаерад нэ ко мне пришла, сказать? Слушай, что мудреного. Худо тогда мы жили, голод большой был, темно, холодно. Олени идти в темноту не хотели, глянут на небо, вперед, куда гонишь, посмотрят и стоят. Гонишь, куда еще дед водил пастись, нет, страшно там, мороз даже для них тяжек: пахнет не так. Старые говорят: «Черный Белого невзлюбил, жди нынче бед, одно надейся, миром мать все устроит, на то ж и есть Старшая, звезды её молоко». Отец с мужчинами оленей отвели на наше место, я не видал куда еще, мал был, только проку чуть и было, Черный он беспокойный, сам только уймется, сам в ум войдет. Старые говорили, мать у них на небе жила, отец по земле бродил, от покоя бежал, детки и пошли, кто в мать, кто в отца. Родятся они, живут долгонько, я столько и не хочу, а после снова мать отца подзывает, говорит, хватит деткам в чреве отдыхать, тяжко животу, миру земному плохо, никто за ним не глядит. После ей хлопот полно, дети и есть, только отвернись, на равнине гор натворят, покрывало скомкают, мороза напустят. Всем тогда тяжко, пока братья один с другим обвыкнется, пока драться бросят, силами мериться даром. Мне говорили, в детстве плаксой был, горе. Родился, когда оленята родятся, а хоть отгонишь стадо к лесу ближе, все равно метель найдет, ветер догонит, хорошо, если половину убережешь. Меня вместе с олененком выпаивали, гадали, кто первей помрет. Сон раз видел, будто летом прилег на совик, хоть и ругала мать, чтоб зря не трепал по земле. Глаза закрыл и чую, снежинки на лицо ложатся, землей далекой пахнут, в которую лето не заходит. Вверх глянул – звезды днем вышли, месяц мостом раскинулся, по нему олень мой скачет, рогами звезды бьет, они срываются снегопадом. Мой-то олень, потому что отметины на носу узнал, рог обломанный. Оба мы выжили, он от копытки умер, мне семь сравнялось. Жалко было, вот и обрадовался я, значит, не совсем он пропал. Следом кинулся, загнать хотел назад, только на траву скатился с одежды. А проснулся, снег на волосах так и был. С той поры болеть начал, был в детстве плаксой, больше еще сделался. Людей боялся, так и сестры боялись, мы чужих раз пять в год встречали, чаще зачем. Мать боялась, все говорила, беде со мной быть, однако до тринадцати лет труслив был, больше младших нянчил, чем отцу помогал, а больше ничего не было. А как нашла на нас темнота, пришлось идти вдоль леса, в нужную сторону, где корм хорош, олени не шли, там все и случилось. Встретили мы мужчину с женщиной, здешних, значит, с ними ребенок был, младше нас. Мы с сестрами в чуме под одеяло забились, голоса чужие, язык чуть ясен, пусть взрослые говорят, нам того не нужно. Кто знает, зачем пришли, больше загадками говорили, на темноту сетовали. Три дня минуло, дальше надо идти, а мы все слегли. Одна сестра отцовская здорова была, она далеко одна кочевала, там болела. Ругалась она, хуже потом не слыхал, не будь десятерых нас больных, пожалуй, догнала бы тех людей, впрямь убила бы. Тетка у меня злая, попусту не тронь. Она одна оленей продавать водит, никто цену не собьет, лишка не получит. Не поехала: куда больных бросишь? Мать сказывала потом: тетка болезнь от нас отогнала, испугала бранью, не то бы все перемерли. Я что помню, жарко ночью стало, жарко, словно к огню меня кто подвинул в шутку, не то в заботу. Все хотел отодвинуться: хватит уж, дышать нечем, духота одна, дымом пахнет, воздух весь костер себе берет. Думал, до шкур на чуме доползу, край чуть подниму, там легче станет. А шкур все нет и нет, под руками снег лежит, как трону – так тает, водой одежду мочит, что за беда. Хуже еще от мокрого, в голове заболело, я лег на месте, где пришлось, будет, не хочу дальше лезть. Снег таял, таял, пока рекой не разлился, да такой, что краев не видать, волны как птицы рябые, летят к югу, а над ними чернота ночная. Тут я и оленя моего помянул: где же ходишь, помог бы, утону скоро. Только не слыхал меня никто, а кто знает, может, думал только его звать, не сказал ничего тогда. Меня по камням подводным хорошо потрепало, мясо как кору с дерева содрало, а мне больше от жара худо, отрывается кусок, с ним боль уходит, я и рад. Потом сам уж старался ближе к берегу, к отмелям подобраться, пока на одной не застрял. Тут вода начала отступать, опять духота навалилась, хоть прежней меньше. Как ветка я стал, ребенок шутя поломает, крови не осталось, кости черные только. Сколько лежал не скажу, небо там все черное, с краю только багровыми отсветами, словно костер кто жжет. А плохо что, чувствую, и тут подо мной снег тает, земля горячей делается. Горе ж будет, думаю, траву, мох пожжет, лесу корни выморит, чем жить будем? Тут вот меня настоящий страх взял, поймешь ли, вижу одно лес обугленный, землю пустую, будто мышь на золу от костра уставилась, а в золе той кости лежат. Двинуться хотел, гадал, река может, рядом, но тут меня кто-то и схватил. Я сперва не видал кто, подивился только, как жара он не испугался. А ему хоть бы дело было до моих бед, оттащил недолго да в костер подкинул. Плохонький, не солгу, костер был, едва дух в углях был, а сырые ветки брать жар не хотят, упрямятся, кровь – сок берегут, только на концах дымятся тошно. Думаю, вот как, значит, растопкой стал, а на сердце легче, к делу беда моя, но к беде всему миру. Сперва получше сделалось, жар к сырому ушел, а после я чуть себя не проклял, полетели на меня искры, руки пламенные поднялись, что ты, мол, пришел незваный, губить нас хочешь, вот тебе, сам мертвый и нам смерть принес. Я закрыться хотел, где там, от искр пятна по телу пошли, гляди, так до сих пор и есть, чуть только белее стали, а то сперва коркой кровавой стояли, чесался от них как олень от гнуса. Спорил сперва с дровами: дураки вы, все в землю уйдет, к небу поднимется, назад вернется. После обозлился, схватил горсть пламени, да в них. А пламя ухватил из груди своей, их-то ко мне не шло. Неловко вышло, много пустыми искрами ушло, а все замолчали ветки болтливые, глядь, а в них уж огонь краснеет, трещат ровно, дымок еле-еле видел, а я в костре как мышь в снегу затаился. Тут интересно стало, кто такой мерз, хворост негожий в огонь бросал. Глянул поверх, девушка сидит, смотрит приветливо, хоть и с насмешкой, вот, говорит, какой ты, огонь-парень, давно такого поджидаю. Хорошая девушка, думаю, только зачем одна в таких местах бродит, костер жжет? Потерялась ли, ищет кого? Беда у неё, может? А спросить робко, у нас-то все девушки по правде сказать скромные, с чужим не спешат говорить. Засмеять могут, но то больше для своей смелости, вот, мол, мы тут хозяйки, знай свое место, а всерьез говорить не по делу не положено. Я и сейчас не умелец беседу вести, а тогда уж какая тебе беседа, тело все ломит, тучи низкие находят, капают, вовсе сил не остается. Однако же храбрости наскреб, говорю: «Зря не болтай, правду скажи, что случилось не так?» А ей вроде и смешно от слов моих, и задумалась о чем-то. Не сразу ответ дала, а пока брови хмурила, я её получше разглядел. Сразу не поймешь с ней ничего, одежда вроде наша, а без узоров, род не разгадаешь. Сирота, что ли, без мужа, не то вовсе без дома? И ведь в лицо пристальней глянешь, видно, не совсем уж и молодая она, кажется просто девчонкой, свет от волос и глаз льется солнцем зимним, прореху в тучах недельных проделавшим, он года и крадет. А так ведь, думаю, матери моей вровень будет. И жалко сделалось, некому ей узор свой на одежду дать, рядом вы, ты её хранишь, порознь, так узор твой бережет. И, мальчонка хоть, а уже едва своей семьи рисунок на неё примерять не начал. Усмехнулась она с сомнением тут, будто внутрь головы моей поглядела, говорит: – Зверя еще не убил, даже ружья не приготовил, а уже приглядываешься, что на выручку купишь. Или все люди такие глупые? Обидно мне стало, сильнее боли в покореженных костях досада взяла, словно ударился зазря и хоть плачь: – Нет, – отвечаю. – Может, скажешь, глупо меня мать с отцом растили, учили гостей привечать, путникам приют давать? У вас, может, иначе надо? Одна ты тут, еще женщина, что мне думать? Мягче вроде она улыбнулась, словно огонь после трудов больших разгорелся в очаге, а тебе детей кормить скорее, родителей ждешь вот-вот домой. – Иди уж, огонь-парень, – в сторону кивает, в самую темную, куда и глянуть тошно. – Заботливый какой, надо же, – а сама головой качает, свет солнечный искрами летит. Потом, как золото ваше впервые увидел, думал, искры те кто собирать научился, хитрый. Имя, правда, сказала напоследок, Хаерад нэ.