Пя. История шамана.

Как смог, из золы поднялся, хоть и чуял, ноги меж собой в ссоре стали, каждая в свою сторону тянет, как месяц с солнцем. А куда идти, сам не знаю: девушка исчезла, облака свет заслонили, себе прибрали, не дадим, мол, другим греться. Рядом шум реки услышал, раньше-то не очень слушал, костер трещал, мешал, а больше того разговор. К воде пошел, все, думаю, лучше, чем плутать где попало, да и мало ли, кто к воде потянется, рыбу ли ловить, оленей или коней поить, всё людей встречу. И встретил, после не раз подумал, что не встречал бы лучше. Сидели у воды трое, по-нашему одеты, говорят вроде знакомо, я обрадовался, подошел еле-еле. И лица вроде знакомые, один прадед мой, не иначе, что три зимы назад умер. Слыхал не раз, с духами мог справляться прадед, только больше шалить любил, чем помогать кому. Если страшное что, не бросал, конечно, только после жди глупости какой. Вот, слушай-ка, что творить любил: едет кто на упряжке, особенно кто многооленный, зажиточный, прадед встанет на пути, в глаза оленям глянет, те и замрут. И хоть что им делай, пока откуп хозяин не даст, не поедут. Не то девушки где гуляют, он подойдет, улыбается сам, не боитесь, говорит, вода-то идет, одежду замочит. Им и видится, река подходит, они давай подолы задирать, прятаться. Один, значит, прадед мой, а другие два не буду зря говорить, не знаю. Они меня приметили тоже, обрадовались, ну, надеюсь, домой отведут. А прадед взял топорик, кости мои, черные уж, обугленные, порубил крупно, горкой сложил, дыхнул. Везучий я, думаю, как дерево какое, все приспособить к делу норовят. Может, такое хорошее, а нет, так уродился дураком, всюду поперек ложусь, где вдоль надо бы. Больно было, да, а я уж и забыл по дороге, как иначе жить можно. Будь что будет, решил, посмотрю лучше, что прадед делает. А они взяли грабли железные, веришь, с нас двоих ростом, шипы видно острые, попадешь, насквозь пропорют, по пояс в воду зашли и давай граблями волны расчесывать, моё мясо вылавливать, в котел над огнем кидать, веткой мешать. Как бросили первые куски, я медведем взвыл, ветром непогожим, чуть костер не загасил, варево по земле не расплескал. Прадед грабли перевернул, черенком в угли ткнул, говорит: «Не мешай нам, воду не тревожь, огонь трястись не заставляй, не твое выловим, в котел кинем, так худо станет, не выйдет тадебя. Молчи лучше, коли до старости болеть не хочешь». Небо над рекой угрюмое, вот бы, вспоминаю, Хаерад нэ на берег вышла, всем светлее станет, деревья над потоком улыбнуться ребятками грудными, прадеду искать ловчее станет, мне больно не так, рвать крюками нутро бросит. О девушке той задумался, как бы раз хоть повидать, как она хмурится, как головой качает, свет разливает, вспыхнул напоследок и погас костер. Прадед золу горячую собрал, в котел всыпал, веткой еще раз перемешал. Ему-то всего рукой водить, мне-то нутро, жилку каждую, косточку выворачивало, до тошноты, словно маленький опять и брат старший взял за руки и вокруг себя крутит, покуда не заплачу, на землю вырываться не начну. Веселый был, жаль, девушка ему чужая полюбилась, к её родне жить ушли, зим восемь уж не видались. Тут, признаться, заснул я маленько, а глаза вновь открыл, что смолу засохшую или кровь пристывшую отодрал, вокруг светло, тихо, только пахнет мясом вареным, костьми жжеными. И где лежу не пойму, то ли хоронят меня уж, то ли ребенком стал снова, в кроватке, что отец смастерил, заснул. Надо мной дерево огромное, на четыре стороны раскинулось, корнями внутрь ушло, росу с ветвей роняет, птицами, белкам дом дает. Веткам краю нету, шею чуть не вывернул, неба не увидал, одно листьями шумит, реку перебарывает. – Куда пойдешь теперь? – прадед спрашивает, строго так, словно досадил ему чем. – Вверх ли? Вниз? Зря тут глазами не катай, нарожал дураков на шею. Не очень прадед жену любил, сказывали, его отец женил, чтоб тот народ не мутил, шутки забыл, хуже только сделал. Пятерых детей, всех он хуже олененка полудохлого считал. А я чем виноват? Не я же его женил, вот и говорю, мол, меня старших уважать учили, а ты для чего меня обижаешь? Одна мы кровь, мирно жить надо, не то будет день, в который предкам подарки носят, кровью поят, я всем дам поесть, тебя забуду! А ходить буду прямо, как олень молодой скачет, медведь бегает, птица вольная гуляет. Говорю, а сам котел качаю, качаю, выбраться хочу, устал уж лежать. Хорошо раскачал, да и выпал, а как падал, успел разок еще на Хаерад нэ глянуть, как она над прадедом потешается. Смеется, аж слезы из глаз текут, мол, думала, ты горячий, нет, внучок жарче твоего, как тебя, старого, окоротил, ладно с ним мне будет. Долго падал, разное видал, память зацепила мало, не лучше большеглазого невода против мелкой рыбы поставленного. Огонь, не то солнца свет черноту после себя оставили, все виденное в ней плыло. А глаза открыл, глянь, в чуме лежу, тетка около, мать поодаль. У матери глаза красные, опухшие, у тетки меньше, а все видно, спать хочет, устала. Как заметила, что я глаза открыл, за руку мать дернула: – Говорила тебе, к добру огонь трещал, не к смерти. Или верить мне перестала, хоть ни разу мне очаг не солгал, Хозяйка его не обманывала, ни добра, ни горя не таила. Я на руки глянул, веришь, чуть не заплакал: все в болячках, в корках кровавых, будто правда кто меня искрами жег, железом горячим тыкал. Лица коснулся, а и там не лучше. Маленький был, как-то баловался, котелок кипятка на ногу перекинул. После забыл почти, а в тот день казалось, чуть не целиком обварился, а заживает не просто, пока кожа новая нарастет, обчешешься и руки свои кривые обругаешь, если сам себя обварил. А мне кого ругать тогда было? Некого, считай. Я с постели поднялся, из чума выйти хотел, чую, так мои ноги меж собой не помирились нисколь. Тетка под руку взяла, наружу вывела. К вечеру дело уж шло, небо, помню, ясное стояло, раз только цвет такой видал, далеко от дома ехать пришлось, там поле цветочное встретилось. Спокойно от него делалось, светло. А как узнал, что после из того растения одежду делают, позавидовал даже, чем плохо, когда часть неба вольного носишь все время. Не утаю, было денег малость, все почти на два отреза потратил, своим подарок привез, как раз сестру замуж отдавали. Вокруг огляделся, понимаю, вроде место то же, вроде чумы по-старому стоят, олени все знакомые, нарты отцовские, которые делать ему помогал, а все равно что-то теперь иначе. Раньше, так скажем, трава для меня и была травой, небо синью доброй, где боги живут, теперь не так. На землю глаза опущу, понимаю, как корни с ростками из зерна выходят, на оленей гляну, вижу, кто из детенышей помрет, кто заболеет, кто одеждой скоро будет. На чум посмотрю, все вижу, откуда дерево для шестов брали, каких оленей шкуры, кто его после моего рождения очищал и где сейчас сестренка меньшая лежит, как хулиганит, пока мать заснула. В небо сперва не решался посмотреть, потом любопытство верх взяло, голову поднял, вижу очаг далекий, на оленях простых вовек не доедешь. Женщина около, по одежде только и поймешь, что не мужчина, волосы горят, глазам больно. Хаерад нэ мне углями тлеющими против той женщины показалась. Все ж таки недобро подглядывать так-то, да и глазах опять чернота копиться стала. – Приляг еще иди, – тетка в чум тянет. – Вижу, вот-вот завалишься тут, мать не беспокой зря. Я, верно, больше лечь хотел, а уходить жалко, так интересно на все по-новому глядеть. Тетке хотел сказать, что еще немного у чума посижу, потом сам зайду, а вместо слов песня нашлась, как из горшка глиняного вода, когда не знаешь, что треснул он, нальешь и дивишься, почему, мол, мокро. Горит в чуме очаг, Жарко пылает, Жалею дрова в нем, жалею, Знаю, тяжко когда Огонь-дерево в тебя корни пустит, Соки твои вытянет, Кости обгрызет. Я горел сам, я огню кровь отдавал, Кости мои он источил, Кожу мою ожогами покрыл, А теперь о том не тужу я, Зерна в земле солнце печет, Вода моет, черви испытывают, Прочно ли, жить ли хочет. Я теперь росток, я теперь росток, Внутрь земли тянусь, к солнцу залезу Большим деревом, гостем любопытным. Покачала тетка головой, слова другой раз повторила: – К добру огонь трещал, не к смерти. Тадебя у нас будет, деду замена. Подумала-подумала и добавила: – Лишь вышел без шалостей всяких, не в обиду дедушка, тебе сказано будет!