We love one more day

Прошло несколько дней после стычки с Красными Храмовниками. Напряженность в Скайхолде была ощутимой, но теперь она исходила не от внешней угрозы, а от невысказанного, что висело между Инквизитором и ее соглядатаем. Их тайный язык цветов и стихов умолк, сменившись громогласным красноречием поступка в бою. Вечер застал Анникен в пустой библиотеке. Она искала покоя среди привычного запаха старого пергамента, но покой не приходил. Вместо него пришла Лелиана. Она появилась беззвучно, как всегда, но на этот раз не пыталась скрыть свое присутствие. Она стояла в проеме между стеллажами, облаченная не в доспехи, а в простую темную тунику. Без кольчуги, без капюшона. Ее рыжие волосы казались медным нимбом в свете единственной свечи. — Мы должны поговорить, — сказала она тихо. Ее голос был лишен всякой защиты. — Ты заслуживаешь правды. Не как Инквизитор. Как человек. Анникен лишь кивнула, боясь спугнуть этот хрупкий момент. Лелиана подошла и села напротив, ее пальцы медленно водили по резной деревянной столешнице, будто ощупывая старые шрамы. — Ты спрашивала, почему я стала такой. Жозефина рассказала тебе о Марджолайн. О предательстве. Но это... это была лишь первая трещина. Было кое-что еще. Кто-то еще. Она замолчала, собираясь с мыслями. Ее взгляд был устремлен в прошлое, сквозь стены Скайхолда, через годы, в пылающий восток Ферелдена. — Ее звали Алисия. Алисия Кусланд. — Имя прозвучало как заклинание, как священная реликвия, которую она боялась осквернить своим прикосновением. — Она была... солнечным светом в самых мрачных подземельях. Музыкой, заглушавшей шепот демонов. Она была моим якорем. И моей погибелью. — Она умерла? — так же тихо спросила Анникен. — Она не умерла. Она выбрала. — Глаза Лелианы наполнились нескрываемой болью, старой, как сам Разрыв, и такой же глубокой. — Когда Архидемон взмыл над стенами Денерима, был лишь один способ его уничтожить. Ритуал, требующий величайшей жертвы. Кто-то должен был принести себя в жертву, чтобы нанести финальный удар. И она... она даже не колебалась. Она посмотрела на меня. Улыбнулась своей самой бесшабашной улыбкой и сказала: «Не бойся. Мы спасли мир. Этого достаточно». Лелиана сжала кулаки, ее костяшки побелели. — «Этого достаточно». Я стояла там, вся в крови и прахе, и смотрела, как свет поглощает ее. Самый светлый человек из всех, кого я знала. И я ничего не могла поделать. Ни крикнуть, ни остановить, ни последовать за ней. Я могла только... выжить. Она подняла на Анникен влажный от непролитых слез взгляд. — Ты понимаешь? Я не просто боюсь потерять тебя, как потеряла ее. Я боюсь... что ты окажешься такой же. Что в решающий момент ты увидишь какой-нибудь благородный, ужасный выбор и сделаешь его. Ради мира. Ради Инквизиции. И я снова останусь стоять и смотреть. И снова буду должна просто... выжить. После Алисии я похоронила ту часть себя, что могла так любить. Потому что пережить это дважды... это невыносимо. Теперь Анникен поняла всю глубину ее страха. Это был не страх перед чувством, а страх перед неизбежностью новой, еще более страшной потери. Страх быть оставленной не по злому умыслу, а по велению долга. Она медленно протянула руку через стол и накрыла своей ладонью сжатую длань Лелианы. Та вздрогнула, но не отняла руку. — Я не Алисия Кусланд, — тихо, но твердо сказала Анникен. — И этот мир другой. И наша война другая. Я не могу пообещать тебе, что не умру. Никто не может. Но я могу пообещать тебе одно: я не ищу смерти. Я не верю, что жертва — это единственный выход. Я буду бороться за эту жизнь. За каждую ее секунду. И... — она сжала ее руку, — ...я буду бороться за тебя. Не как за инструмент. А как за причину, по которой стоит жить. Лелиана закрыла глаза. Одна-единственная слеза скатилась по ее щеке и упала на их соединенные руки, как печать. Это была слеза, которую она держала в себе годами. Она не сказала «я люблю тебя». Вместо этого она выдохнула: — Я так устала быть сильной одной. И в этой фразе было больше правды и доверия, чем в любом признании. Это была капитуляция. Не перед Анной, а перед самой собой. Перед надеждой. Они сидели так еще долго, в тишине библиотеки, держась за руки, пока свеча не догорела, и тьма не сомкнулась вокруг них, больше не пугая.