От лукавого

Сторибрук был неприметным городишком, а церковь в конце тупиковой улочки за два квартала от булочной, и того хуже. Здание с облупившейся штукатуркой на стенах великолепно сливалось с грязно-серым небом, и временами отцу Джонсу казалось, что о храме обитатели периферии и не слышали. Воскресные мессы не посещал никто, кроме старого уборщика, предпочитающего вздремнуть на скамье вместо того, чтобы слушать проповедь, да трёх человек, гордо именующих себя хором - детей, которых отправили сюда благопристойные мамочки, и которые оказались слишком честными, чтобы сбежать от обязанностей. В особо неудачные дни к нему заходила мадам мэр, чтобы поинтересоваться, почему в этом месяце были куплены свечи на целых пять процентов дороже. Кроме визитов невежливости, отец редко с кем общался, и, встретив мужчину на улице, никто не узнал бы в нем жителя города. Хотя, если быть честным, священника все устраивало. Этот провинциальный посёлок, отдаленный от любых туристических маршрутов Мэна, был его собственноручно выбранным наказанием, хотя он знал, что его грех не искупить. Отец Джонс давно утратил свою религиозность и намеревался после окончания семинарии сменить род деятельности. Родители были категорически против, но старшая сестра, как и всегда, приняла его сторону. Светлая, добрая Мила, любимица матери. Ее улыбающееся лицо осталось только на фотографиях, в памяти отца Джонса оно было месивом из уродливых глубоких порезов и стеклянной крошки, на котором узнаваемыми были лишь пустые невидящие глаза, когда-то сверкающие ярко-голубым. Конечно, все считали его виноватым в той автокатастрофе, и, если бы он мог, он разрешил бы ампутировать себе вторую руку лишь во имя призрачной надежды сохранить ей жизнь. Решение отречься от всего, принять сан и трусливо бежать оттуда, где каждый знал, что он - убийца, огородить себя от всего, не думать, не чувствовать, стереть ощущение реальности, превратив сегодняшний день в подобие предыдущего... Это не помогло обрести покой, но давало иллюзию защищённости. Иллюзию, которая становилась все более хрупкой с приходом этого человека. Угловатый, язвительный, невыносимый и почти всемогущий - таким знали мистера Голда жители Сторибрука. Его порицали за спиной, как негласного владельца города, перед которым все, даже госпожа мэр, были в долгу, и трепетали в его присутствии. Владея антикварной лавкой, он мог продать и купить что угодно, хотя большинство сделок заключались вовсе не на товары, пылившиеся на прилавке магазина. По правде говоря, Джонс тоже испытывал неоднозначные эмоции к мужчине, не связанные с его родом деятельности, о которых он не хотел задумываться. Ему нравились эти встречи, хотя и оставляли его в полнейшем смятении и с привкусом горечи от того, что могло бы быть, если бы он поддался миллиону неосуществимых, сумасшедших импульсов. Резиновый наконечник трости, при желании, мог бы позволить ее обладателю передвигаться почти бесшумно, но ростовщик, казалось, нарочно с силой опускал ее на серый кафель, наслаждаясь мягким эхом. При звуке шагов (шаркающий из-за прихрамывающей правой и уверенный - левой), отец неестественно выпрямился, хотя внутри все сжалось. Нервозность, глуповатая радость, тревога от собственных смутных порывов - он не мог разобрать. - Вечер добрый, отец Джонс. Красивый голос, с едва уловимой хрипотцой и знакомой манерой растягивать слова, сплетая их вместе так, что не разобрать, где заканчивается одно предложение и начинается другое, заставил молодого священника искренне улыбнуться. - Киллиан, Вы можете звать меня Киллиан. Голд слегка вздернул брови, словно ставя под сомнения его слова, а проникновенный взгляд насыщенных карих глаз заставил сердце сладко замереть, чтобы через мгновение начать биться с удвоенной силой. - Вам бы этого хотелось, не так ли? Вполне невинная фраза в устах этого человека - строгого, недоступного, облаченного, как в бронь, в тёмный костюм-тройку - звучала до не приличного порочно. Священник знал, что это всего лишь игра его воображения, а, возможно, его просто дразнили, но лицу стало невыносимо жарко. - Я... Нет, - он с ужасом чувствовал, как всё больше краснеет. Его собеседник, прищурившись, наблюдал за ним с вежливым любопытством. - Я имел в виду, что... - Что Вам неловко, когда такой древний старик, как я, лебезит перед Вами, - это не было вопросом, хотя он и склонил голову набок, словно давая возможность возразить. Интересно, сколько ему лет на самом деле? Хотя, имело ли это какое-либо значение? Обязанностью священника было понимание и готовые ответы на любые вопросы, вне зависимости от возраста прихожан, хотя интуиция и подсказывала Джонсу, бизнесмен вовсе не принадлежал к числу верующих. Голд перенёс вес с ноги на ногу, сильнее сжав золотой набалдашник трости. Никто бы и не заподозрил его в слабости, хотя ему, наверняка, тяжело было подолгу стоять. - Если я буду величать Вас по имени, то мне, в свою очередь, придётся назвать своё. Это ведь разрушит мой образ таинственного отшельника. - По-вашему, скрывать имя значит оставаться загадочным? - Нет, но зачем лишать людей ещё одной причины посудачить? Киллиан не ответил. С мистером Голдом всегда было тяжело - он сыпал язвительными шпильками или перекручивал слова, чтобы выставить собеседника дураком, а священник никогда не был силен в искусстве беседы. Выбирать служение, когда не любишь выступать перед людьми, и, тем более, не способен разговорить или утешить кого-либо, было, по меньшей мере, нелепым, и колкий взгляд Голда, проникающий до кости, словно подчеркивал это. Ладонь вспотела, и отец Джонс попытался незаметно вытереть ее о рясу. - Зачем Вы пришли? Вопрос прозвучал непреднамеренно резко, как обвинение, и мужчина попытался сгладить неловкость. - Простите, я не это имел в виду. Конечно же, храм открыт для любого... - Заговорили шаблонными фразами, отец? - вкрадчиво спросил мистер Голд и сделал шаг вперед. Киллиану едва удалось подавить инстинктивное желание попятится. - Простите меня, ибо я согрешил. Он столько раз слышал эту фразу, что приевшееся сочетание пустых слов уже давно превратилось в синоним вульгарности, но на этот раз по позвоночнику пробежала странная дрожь. Ради всего святого, Джонс, соберись, что с тобой? Присутствие другого человека в метре от тебя способно сбить с толку лишь потому, что ты не можешь прочитать его истинные намерения? Чтобы взглянуть более высокому мужчине в лицо, Голду пришлось запрокинуть голову, и даже это он делал с вызовом - выпятив подбородок и раздраженно отбросив с лица длинную посеребренную прядь. Ещё шаг. Оказавшись достаточно близко, чтобы рассмотреть светлые кончики пушистых ресниц, ростовщик растянул тонкие сухие губы в улыбке. Это делало его лицо отталкивающим, углубляя вертикальную бороздку морщин между бровей и выставляя на показ ряд кривых желтоватых зубов, разделённых золотой коронкой. Киллиан ощущал себя участником представления, хотя и не понимал, в чем заключается его роль. Он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. От Голда пахло чем-то горьким и немного мятой, отчего во рту стало сухо, и Киллиан с трудом сделал вдох, чувствуя, как на горло неприятно давит жёсткий воротничок сутаны. - Вы хотели бы исповедаться? - Разве я так сказал? - мягко уточнил он. - Меня преследуют нечестивые мысли, отче. Преступная жажда плоти, которую я не способен утолить. - Раскаяние поможет... - О, но ведь я вовсе не раскаиваюсь. Длиннопалая холёная ладонь легко прошлась по тёмной ткани, разглаживая несуществующую складку и пастор вздрогнул, словно к его груди прижали раскаленное клеймо. - Мистер Голд, мне кажется... Давайте сделаем все по-правилам. Стоять так близко, ощущая тепло другого человека, деля с ним один воздух было неправильным и мучительным. - Вы всегда делаете все по правилам, святой отец? Напоминание о сане, насмешливо слетающее с губ ростовщика, всегда походило на оскорбление, хлесткой пощечиной обжигающее щеки. Чувствуя себя бабочкой, пригвожденной к стене беспощадным взглядом хищных глаз, пастор Джонс пытался успокоиться. Что с ним происходит сегодня? Почему его разум во всем пытается отыскать скрытый смысл или издевку? - Естественно, - голос предательски ломался, как у подростка, и Киллиан откашлялся. - А вы... Разве Вы не поступаете так, как велит Вам закон и совесть? Голд внезапно рассмеялся. Короткие лающие звуки, которые мог издать лишь человек, не имеющий привычки и причин для веселья. - Не знал, что Вы умеете шутить, отец. Неужели Вам не известно о моей репутации? Джонс раздраженно повёл плечом. Конечно, он слышал обрывки фраз и смутные предупреждения мадам мэр о чудовище, которое по прихоти могло сломать жизни любого должника, но предпочитал не верить преувеличениям. - Все мы равны и не имеем права судить. - Снова юлите, прикрываясь учениями вместо того, чтобы прямо высказать собственные мысли? Лично Вы верите в спасение душ? - Почему Вас так заботит то, о чем думаю я? Голд задумчиво поджал тонкие губы прежде, чем ответить. - Потому что Вы не похожи на священника. Потому что Ваш обычно потухший взгляд становится подозрительно оживлённым, когда я задаю неудобные вопросы. Чем Вы живете, о чем Вы мечтаете, когда остаетесь одни, чего Вы хотите от жизни? Является ли запретный плод ещё более сладким, если его сдобрить кислотой вины и сожалений? Опустив голос до шипения, Голд подался вперёд, и Джонс машинально облизнул губы, пересохшие от тепла чужого дыхания. Мужчина проследил за движением с маниакальной придирчивостью, издав странный звук, отдалённо похожий на рычанием. - Вам неприятно, что я стою так близко? Поэтому Вы краснеете и запинаетесь? - Худощавое тело ростовщика было почти прижато к нему, и со стороны было бы невозможно разобрать, где заканчивается отутюженная чернильная ткань дизайнерского костюма, а где начинается шероховатая ряса. - Или же Вам наоборот, нравится ощущать запретную близость? - прибавил он так тихо, что Киллиан уже через секунду мог бы поклясться, что это плод его воображения. - Я не думаю, что подобные мысли приведут к чему-либо хорошему, мистер Голд. - Вы правы, отец Джонс, подобное не следует обсуждать в храме Господнем, - с широко распахнутыми глазами священник наблюдал за тем, как пристрастие на лице Голда сменилось формальной холодность. - Что ж, тогда до встречи... Киллиан. Только когда мужчина отвернулся, чтобы неспешно прошествовать к выходу, пастор смог сделать полноценный вдох. Не в первый раз этот человек навещал его, чтобы ядом вкрадчивых слов всколыхнуть размеренное и привычное существование. Зачем он приходил, что хотел узнать? И почему после краткой встречи сердце не желало успокоится, разгоняя адреналин по венам и заставляя ощущать себя более живым, чем когда-либо?