Бойся своих желаний

Это было ужасно. Долбоебически глупо и смешно, но Дженсен однажды понял, что давно и прочно сидит в ловушке. Когда именно это произошло, когда он стал так привязан, когда перешагнул ту черту, за которой приятная, ни к чему не обязывающая связь превратилась в капкан? А ведь так хорошо начиналось. Джаред в постели и наедине был мил, послушен, смотрел обожающе, схватывал на лету все премудрости любви, и так с ним было хорошо, так страстно, жарко, нежно, что совсем незаметно для себя Дженсен подрастерял всех подружек и, хм, любовничков. Сами отвалились, не особо горюя, да и Дженсен не жалел, пока однажды не оказался в одиночестве. Оно вдруг навалилось разом, когда, обходя по долгу службы покои принца, оказался под его дверью, и услышал сладкие, такие знакомые звуки. Не очень-то доверяя своим ушам, заглянул в щель, приоткрыв дверь. Так и есть – это Джаред, стонет от страсти, и гость сегодняшний, из Придеста, с ним. Сплелись вместе, не разберешь, кто кого, да и неважно оно. Дженсен прикрыл двери, и встал у окна, хмурясь. Смотрел вниз, где упражнялись на заднем дворе стражники, и думал – и когда же он успел попасть? Года три прошло, как он начальник стражи у принца. Даже меньше, а он уже раб – с головы до кончиков пальцев на ногах, и надо срочно, срочно менять все. Пока совсем не спятил, хорошо, что сейчас опомнился, потом, может, поздно бы было. Дженсен страстно захотел вернуть назад то время, когда он был беспечным капитаном стражи Правителя, ебал все, что шевелится, и легкомысленно повелся, польщенный, на интерес принца – где была его голова? – и как все вернуть, ту легкость, беспечальность – хорошо же было! Зачем? Зачем привязался, так, что больно теперь, по живому отдирать приходится. *** Из дворца легко ушел – кто бы стал ему поперек дороги, любимчику наследника, начальнику его стражи. Из дворца-то легко. А вот от себя? От себя разве убежишь. Никаким вином горе не заливалось, хотя Дженсен старался. Ух, старался. С новыми друзьями-собутыльниками обошли все питейные заведения в столице, сорил деньгами, не жалел – компания все больше становилась, буйная, пьяная толпа, распевающая песни, задирающая прохожих, девок зажимали, визг, вопли, смех, в новом кабаке – все по новой. Потом остались самые стойкие, сидели посреди ночи, которой ночи? Выли хором заунывную песню, Дженсен и не знал, сколько времени прошло, как он сбежал из дворца, и в зеркале опухшую заросшую рожу за свою признавал с трудом. С похмельными пьяными слезами рассматривал седые волоски в бороде и бормотал про себя – вот урод. Какой же ты старый да страшный стал, тьфу. Себя пожалеть пьяному получалось, кто ж виноват, что залез проклятый принц в самую душу, да и наплевал там. А и сам дурак – нечего было нюни распускать. Смешно, на что рассчитывал? Знал ведь, вырастет, оперится, пойдет сердца разбивать, но кто ж думал, что первым – окажется его собственное. Свое – не чужое, больно. Немного очухиваясь от алкогольного дурмана от злости на себя скрипел зубами. К зеркалу подходил с осторожностью, но свое дикоглазое бородатое рыло уже не пугало, а наполняло душу торжественной печалью – ну да. Ну вот такой – без прикрас. Смотри, и запоминай, и не вздумай снова сунуться к принцу. Он, поди, себе нового начальника стражи завел – молодого, красивого, полного сил, ох, как же нравилось себя жалеть. Само жалелось – пил снова, и задумывал каждый вечер – следующий день начать новую жизнь, уж и жалованье немалое пропил, но теперь дружки новые его поили, и вместе с ним выпевали басом заунывные песни. И все продолжалось. Последняя пьянка особенно была хороша, приблудился к ихней компании какой-то молодой, хорошенький мальчик, все лез к нему, жался. Худой, высокий, и, зараза, похож был чем-то на наследника. Дженсен сперва не давал себя с панталыки сбить, очень уж нравилось ему свое торжественное печальное страданье, он в нем находил извращенное удовольствие, но таки долго обманывать себя не смог. Сколько не прикидывайся старым, кривым да ненужным, природа возьмет свое. Сила никуда не девалась – и кровь взыграла в жилах при виде симпатичного курносого мальчишки. Дженсен сперва было от мальчишки отворачивался, делал постное лицо, но глаз загорелся, и в штанах что-то тесно стало, словом, Дженсен плюнул уже на свою трагическую печаль – потом дострадает – и заоглядывался – где бы нежного сладкого юношу оприходовать, в какую каморку затащить? Углядел дверцу в углу, схватил юношу за тонкое запястье – а тот был явно не против – да и потащил за собой. Но вот насладиться юным телом не привелось. Открыл дверцу, наклонился войти, и замялся было, но тут мальчик вдруг толкнул его с силой в спину. Дженсен полетел вперед, и тут же попал в чьи-то крепкие и совсем не нежные объятия. «Предатель! – мелькнуло в голове, а потом: – Ловушка!» Некто невидимый в темноте прижал к его рту тряпку, и Дженсен, чтоб его, медленно закрыл глаза и почувствовал, что силы утекают из тела. Проклятый маленький обманщик. Чего хотят от него? Чего... И мысли вскоре тоже утекли. Очнулся Дженсен в подозрительно знакомом антураже. Нет, ложе было другим, и цветов на нем не было, правда, висел как и раньше балдахин в веселеньких цветочках, отодвинутый к изголовью. А в ногах стоял темный, как грозовая туча, принц. Стоял, скрестив руки на груди, одетый, какая жалость, и злой – таким его Дженсен еще не видал. Как Дженсен открыл глаза – коршуном навис, и прорычал в лицо: – Чтоб ты сдох, сволочь такая! Дженсен поскорее глаза закрыл, от греха. И изобразил на лице привычную скорбь. – Не притворяйся, – жестко предупредил его Джаред, – и скажи спасибо, что тебя не отливают сейчас на заднем дворе ледяной водой! Дженсен возмущенно глаза открыл и прохрипел, трагически изгибая брови: – Я не притворяюсь! С принцем что-то такое сделалось, что Дженсен немного испугался – принца перекосило, и он с невнятным рычанием полез на кровать, стремясь добраться до дженсенова горла. И пока Дженсен отбивался, старательно не применяя силу, как оказалось, он даже в похмелье может удержать Джареда – тот орал сдавленно: –Ссссука! Не спал из-за тебя столько времени! Где?! С кем был?!! Какого черта!!! Две, две недели, где ты, сука, был?! Дженсен очень удачно вывернулся, и придавил Джареда, прижимая его всем телом к кровати. Отчего-то просыпалась настоящая злость и обида. Прошипел: – Ты очень даже хорошо спал... когда я уходил. Правда, в несколько ином смысле. Трахался с этим герцогом из Придеста. Джаред под ним вырываться перестал, и спросил вполне нормальным, удивленным голосом: – Так ты из-за этого ушел? И Дженсен почувствовал себя дураком. В самом деле, ну это же такой пустяк. Такая глупость. Принц делает что хочет, и Дженсен ему не указ, и... глупо, глупо. Глупо. Ничего особенного не произошло. А он, Дженсен – бросил свою работу, нарушил свои обязательства. И так стыдно. Стыдно посмотреть Джареду в глаза. Дженсен слез с Джареда, с кровати, и отвернулся от нее, и надо было как-то все это мучительное, неприятное – закончить поскорее. – Да, – сказал еле слышно, рассматривая свои руки, с грязью под ногтями, такие неухоженные, со сбитыми костяшками – кого приложил? И не помнил. Джаред так быстро оказался рядом – стоял у плеча, и заглядывал ему в лицо, как щенок, а Дженсену страшно было посмотреть. Чего боялся увидеть – насмешку? Собрался с силами, посмотрел. Джаред не смеялся и не улыбался, смотрел сосредоточенно, хмуро, как будто увидел перед собой что-то новое, и прикидывал, что с этим новым делать. Дженсен вдруг вспомнил, как выглядит, смущенно провел рукой по бороде, усмехнулся, отвел глаза, но Джаред схватил его руку, и Дженсен вопросительно посмотрел на него, что? – Сейчас тебя в порядок приведем, – мирно сказал Джаред, – ты немного устал. Сейчас. Я распоряжусь. *** Дженсен так и не понял, что там творится в голове у Джареда. Лежал в бассейне, в теплой приятной воде и кайфовал. Снова его, как тогда, как прежде, как много раз потом – обихаживали, натирали, мыли, но теперь он знал, что эти хорошенькие, но безликие мальчики вовсе не гарем Правителя, а его обслуга, но, в общем, какая разница. Ему весь гарем стал давно пофиг, даже не любопытно. А вот Джаред... Джаред сидел на бортике бассейна, не спускал с него глаз и тихонько распоряжался. Что делать, где побрить, чего помыть, что размять. После многодневного пьянства Дженсен засыпал на ходу, и издалека до него доносился тихий голос Джареда, потом он, кажется, таки заснул. Проснулся в спальне принца, а тот снова не спал – лежал рядом, в одежде – смотрел на него. Как сторожил. Начал без предисловий, будто продолжал давний разговор, а может так оно и было, мысленно говорил с ним раньше, а теперь вслух, задумчиво, и без улыбки – серьезно: – Ты не понимаешь, Дженсен. А я не знаю, как объяснить. Ты... Я, даже если захочу – не могу тебя забыть, я пробовал. Пробовал и пробовал, хотел как раньше – свободным, хотел с другими, вдруг получится? И никак. Никак. Ты меня привязал. Дженсен не посетовал, что Джаред забрал его слова, и чувства тоже – страх, неуверенность, но волшебным образом эти страхи, когда были сказаны слова – стали меньше, смешнее, и как будто да – он почувствовал себя свободнее. Это было странно – и, вроде как, правильно. Он пододвинулся к Джареду и пообещал: – Не оставлю тебя больше. Если сам не прогонишь. Джаред смотрел на него внимательно целых несколько секунд, потом – раз, и набросился, влип в него, руками-ногами обвил, прижался, и слышно было как стучит-стучит-выпрыгивает его сердце.