Квэнталэ о Мелькоре и Лютиен

Нежные пальцы перебирают струны мандолины. Голос тоскливо поёт что-то о неразделённой любви и неприступном сердце красавицы, лишившей несчастного певца покоя и сна, предпочтя ему, такому восхитительному и талантливому, какого-то жалкого смертного. Берен разглядывает сидящую у дороги сгорбленную фигуру и невольно заслушивается. Песня задевает свежие раны и в его душе, но, когда певец в шестой раз начинает тот же мотив, не выдерживает и окликает: - Эй! А чего другого в репертуаре нет? Певец вскидывается и резко оборачивается. И тут же гримаса презрения коверкает эльфийское лицо. Похожее выражение ложится и на лицо человека: - Даэрон*… Не ожидал тебя здесь увидеть. - А я – тебя, - с неприязнью отзывается тот, подхватывая музыкальный инструмент и поднимаясь сам. – Где же твоя обожаемая Лютиен, почему я не вижу её под ручку с оборванным бродягой? Она не выдержала твоего козлиного духа и упала в обморок на дно ручья, в который ты последний раз окунался полгода назад? Берен хмурится: вот уж это настолько жалкая попытка оскорбить, что даже смешно. Только нынешним утром он запрокидывал голову под водопадом, жмурясь и порыкивая от удовольствия и бодрящего холода. Но бросившая любовь сделала Берена сильнее и мудрее, и потому он уже не кидается на эльфа с кулаками, как не преминул бы сделать раньше. Только глаза его грустнеют, когда он говорит: - Нет больше Лютиен Тинувиэль, Прекраснейшей из детей Илуватара. Есть черноглазая эльфийка с почерневшим сердцем, что скоро станет Тёмной Владычицей и женой Моргота Бауглира. - Что… Как… - мандолина падает из рук Даэрона и жалобно звякает. – Ты… ты пошутил сейчас, да? – кричит певец, хватая Берена за ворот рубахи и пытаясь встряхнуть. – Ты поиздеваться решил надо мной?! - Очень мне это надо! – отдирает человек цепкие пальцы от своей одежды. Тот лишь вцепляется сильнее, и не миновать бы им потасовки, но звучный голос окликает незадачливых воздыхателей: - О чём жаркий спор? Кому помочь, кому синяков под рёбрами не хватает? Обращайтесь, у меня сапоги кованые, от души поставлю, не пожалею! Даэрон неохотно отпускает Берена – и вскрикивает. На телеге, запряжённой великолепным совершенно не тягловым конём, восседает на козлах тёмный майа и вопрошающе смотрит на эльфа и человека. - А, Саурон, - приветствует того Берен, как давнего знакомого. – Это ты с базара, что ли, едешь? - Да вот, решил пополнить запасы спиртного, - отвечает ангбандский главнокомандующий. – А то дома такие дела творятся, что без бутылки не разобраться, - и он кривит губы в горькой усмешке. Даэрон силится что-то сказать – но из его горла вылетает только булькающий хрип. Саурон, не обращая на него внимания, внезапно спрыгивает с козел и лезет под дерюгу, которой прикрыта телега. - А давайте выпьем, мужики! – азартно восклицает он, потрясая сразу тремя бутылками великолепного дорвинионского. – Горе у нас одно на троих, вот и зальём его втроём… Мелькор мне тут такую взбучку устроил за то, что я, видите ли, пленника упустил, - хмыкает он, глядя на Берена, - что мне как-то и возвращаться не так чтобы сильно хотелось… Берен, помнящий, что собутыльник из майа толковый, без лишних слов присаживается рядом. Даэрон сперва смотрит на них, закопав челюсть куда-то глубоко в муравейник под ногами, потом, махнув рукой, присоединяется. … - Хорошие вы мужики, - расчувствованно бормочет Саурон спустя четыре часа, обнимая не вяжущих лыка человека и эльфа за плечи. – А знаете, я, может… я, может, обратно к свету вернусь с таким раскладом! Ну раз Мелькор слуг верных не ценит – не, ну какого Валинора, пусть без них остаётся! Без меня то есть. Сострою невинную рожу, покаюсь, пообещаю века три на них бесплатно где-нибудь лес валить – и примут обратно как миленького… Собеседники его не слышат. Эльф с грохотом падает, вновь опрокинув свою мандолину. Берен уже давно храпит, склонив голову на плечо Саурону.