Алфавит

Первый раз полковник обнаруживает Ивана, сидящего на корточках, возле двери своей квартиры после дела Органиста. Он слишком худой и встрепанный, с взглядом брошенного щенка. Женщина легонько касается его волос и молча открывает дверь. На пороге он долго мнется, любопытно озираясь вокруг, и лишь потом проходит. Он не уверен, зачем пришел, она не задает вопросов. Они вообще почти не разговаривают. Рогозина готовит легкий ужин из зеленого салата и жареной картошки, он лишь наблюдает, попытки помочь пресекаются взглядом. Только когда она садится за стол напротив, он неуверенно тянется к ее руке, осторожно касается холодными пальцами тыльной стороны ладони. После – черный чай с молоком и медом, новости, за дальней стеной соседская дочь играет на фортепьяно. Уходит он за полночь – наушники в ушах, руки в карманах. Рогозина старается не думать о прошедшем вечере и просто ложится спать. Следующий раз наступает, когда Галину выписывают из больницы после взрыва. Тихонов ждет, сидя на каменном полу и прижавшись затылком к стене. Он болезненно бледный, красные опухшие глаза и потрескавшиеся губы, и когда полковник, все еще опираясь на трость, тянется, чтобы потрепать его по волосам, он перехватывает ее руку и долго не отпускает. Только на кухне. Теперь его очередь готовить. Или хотя бы попытаться соорудить некое подобие ужина из жареных яиц, черного, уже порядком зачерствевшего хлеба с салом и сладкого чая. Когда все на столе, он садится – не напротив, а рядом. Так близко, чтобы соприкасались бедра и плечи. А чуть погодя его пальцы снова находят ее руку, оплетаются вокруг запястья и больше не отпускают. Ему все равно, что неудобно и какие скованные выходят движения. Спать он остается на диване в гостиной. Ночью полковник просыпается от почти осязаемого взгляда. Она не показывает виду и вскоре снова проваливается в сон. Утром Галина на удивление выспавшаяся, а Ивана уже нет. Рогозина не задается вопросом, сколько он простоял стражем у дверей ее спальни, но не уверена, что эту ночь он спал. В третий раз – просто тяжелое, сдавливающее дело. Рогозина вымотана, у нее дрожат руки, и дверь открывает Иван, забрав ключи и сумку. Мешать успокоительное с алкоголем не следует, но полковник все равно достает бутылку коньяка и наливает им обоим. Видит, как Иван чуть поджимает губы, неодобрительно – он заметил, как она глотала таблетки, – но лишь ведет бровью. Вызов остается непринятым, и никто так и не нарушает ставшую родной тишину. Мысли о еде даже не возникают. Коньяк терпкий, вяжущий, без закуски. Единственная иллюминация в комнате – работающий телевизор, какая-то очередная бессмысленная комедия в стиле «камеди-клаб». Тихонов сидит, поджав ноги под себя, в одной руке покачивая стакан, и не обращает внимания на мельтешащие картинки. Его пристальный взгляд женщина чувствует даже с закрытыми глазами. Так же отчетливо как позже чувствует его прикосновения к своему лицу – осторожные, как и прежде. А руки у него, должно быть, всегда холодные. Иван приглаживает брови, прочерчивает кончиками пальцев линию по скуле вниз к подбородку, после спускается на шею, замирает в ямочке между ключицами. У нее нет сил двигаться, а он, проглотив остатки алкоголя и отставив стакан на журнальный столик, укладывается на диван, пристроив голову у нее на коленях. Так и остаются на всю ночь. Утром у Рогозиной ноет шея, отдает тупой болью в голове при каждом повороте. А Тихонов, как и прежде, уходит раньше, оставив после себя турку кофе и горячие бутерброды с сыром. После своего похищения Рогозина находит его во дворе. Он сидит на цепочных качелях на детской площадке и носком пыльных кедов что-то чертит в песке. В подъезде новая консьержка, и попасть внутрь ему не удалось. Заметив ее, резко вскакивает, и темно-красная бейсболка с надписью «The Big Bang» слетает с головы. Тихонов стоически выдерживает подъем до квартиры, быть может, только в лифте стоит чуть ближе, теребит многострадальную кепку, чтобы только чем-то занять руки, только выдержать. Переступив порог, он тут же поворачивается к ней, но не касается. Он тратит минуты, чтобы просто смотреть на нее, скользить взглядом, впитывать. И только насытившись, убедившись, что вот она – живая, сдается, с полувздохом, полустоном делает шаг вперед и крепко обнимает. Прижимается всем телом, прячет лицо на шее, глубоко вдыхает ее запах. Это слишком – Рогозина не готова к такому и продолжает просто стоять. Слишком долго, наверно. Она чувствует его сбивчивое судорожное дыхание на коже, дрожь в теле. Все, что остается по ту сторону квартиры, перестает существовать. Женщина наконец аккуратно кладет ладони ему на спину, гладит между лопаток. Он напряженный, весь острый и угловатый, насквозь пропахший алкоголем и сигаретным дымом, тихо вздыхает в ответ. Она прижимается щекой к его макушке, почти произносит: «Со мной все в порядке», – но ловит себя на вдохе. Молчание придает нереальность происходящему. Слова только все испортят – заставят анализировать, задавать вопросы и отвечать на них. А пока вокруг тишина и за окном день уступает ночи – они превращаются в тени, не имеющие отношения к гулким коридорам ФЭС. После всего только пропитывающая усталость. Тихонов тянет ее за руку в сторону спальни, и у нее даже нет удивления. Нет ничего романтичного или сексуального в происходящем. Они не раздеваются. Он стягивает покрывало с кровати и безошибочно выбирает сторону. Полковник с легкой усмешкой тоже ложится. Кровать большая, можно спокойно спать, не соприкасаясь, но Иван находит под одеялом ее руку и переплетает пальцы. Впервые они у него не холодные.