Алфавит

Круглов видел знаки давно, но ничего не предпринимал. Надеялся, что ошибается. Надеялся – справится сама. Телефонный звонок с незнакомого номера настигает утром, возле самых ворот ФЭС. Официальный голос с другого края: – Майор Круглов? Инспектор ГИБДД, старший лейтенант Пятков… – почему он ничего не сделал раньше? Управление транспортным средством в состоянии алкогольного опьянения… На часах только восемь утра. Антонова сидит на заднем сидении патрульного «Форда», прижавшись виском к стеклу, бессмысленно смотрит на проезжую часть. Разговор с инспекторами короткий и неприятный. Ему отдают документы и протокол, машину обещают доставить на стоянку ФЭС. Он искренне благодарит, говорит: обращайтесь, если что… Он ненавидит подобные ситуации. – По меньшей мере я должен тебя отстранить и сделать выговор с занесением в личное дело… – тихо произносит он. Мотор низко утробно гудит, по радио Михаил Круг – «Тебе, моя последняя любовь». Антонова точно так же прижимается виском к окну, молчит. От нее несет резкой смесью мятных леденцов и коньяка. На перекрестке машина долго стоит, кому-то не посчастливилось подставить задницу для страстного поцелуя – затор во всех направлениях. Валя отключилась все в той же позе. Чуть повернув голову, Круглов рассматривает мечущиеся по ее лицу тени, а потом, решив, выкручивает руль и, наплевав на разметку, разворачивается. Антонова просыпается спустя два часа, когда машина останавливается на заправке. Она долго моргает, трет глаза. Крутит головой, чтобы вернуть подвижность затекшим мышцам. Хмурится на серое окружение. – Разве мы не должны были ехать в ФЭС? – спрашивает сипло. – Уже нет. Считай, что у тебя принудительный отпуск, – сухо отвечает Николай. Дальше они только молчат. Время, как и дорога, тянется вперед. Радио молчит, только гул мотора да шорох шипов по асфальту. Вторая остановка в каком-то селе, название которого Антонова не запоминает. Круглов оставляет ее в машине, а сам идет в гипермаркет. Она долго роется в сумке в поисках сигарет, но вместо пачки пальцы натыкаются на фляжку в кожаной оплетке с двуглавым орлом. Руки слегка дрожат, когда она подносит ее к губам и делает несколько жадных глотков. Виски отвратительно теплый. Вернувшемуся майору достаточно одного взгляда, чтобы понять, но он молчит. Еще тридцать километров почти бездорожья. Снег и лес. Дом кажется совсем не жилым, занесенный со всех сторон. Здесь холод отчетливее, яснее чувствуется приближение зимы. Антонова дрожит – ее шуба не предназначена для загородных прогулок. Круглов скидывает пуховик на заднее сидение. – Метров через пятьдесят по этой тропинке будет колодец, ведра в сарае, – он указывает на пристройку неподалеку. – А я пошел рубить дрова. Женщина мало что понимает в происходящем, но послушно выполняет сказанное. Всего одно ведро, но дыхание сбивается, прошибает пот. Еще одна ходка, и она с трудом держится на ногах, дрожит уже не от холода, а от навалившейся слабости. – Круглов, какого черта ты меня сюда притащил? – бурчит Валя, когда они, закутавшись в одеяла, сидят возле печки, ждут, когда закипит чайник. Здесь нет никаких условий: электричества, отопления, горячей воды, удобства на улице. Вместо ответа он открывает чугунную дверцу и закидывает очередное полено. Огонь бодро трещит. Майор ловит ее с фляжкой на крыльце поздно вечером и без слов просто выливает содержимое на снег. – Круглов! – восклицает она. Он так же молча возвращается в дом. Ночью еще холоднее. Она не может согреться. Не может уснуть – вглядывается в потолок. И от желания выпить хочется лезть на стенку. Днем становится еще хуже. Слабость и тошнота. Приходится обниматься с большим ведром. Круглов держит ее волосы, потом протягивает стакан травяного чая. – Я тебя ненавижу... – слабо шепчет Валентина, отвар горчит, но оставляет сладкое послевкусие. Он лишь усмехается в усы. Связи здесь тоже нет. Когда стихает ветер, мир останавливается. Тишина кажется Вале оглушающей, а собственные мысли – слишком громкими. Воспоминания сводят с ума. Круглов ждет, что она начнет говорить, но женщина упрямо молчит – кутается в свою боль, как в одеяло. И в течение первых трех дней они обмениваются от силы парой десятков незначащих слов. Она надраивает дом. Физические нагрузки все еще настоящее испытание, но она стискивает зубы, доводит себя до того, чтобы просто упасть на матрас, служащий кроватью, и отключиться. Он забивает поленницу, потом проводит ревизию сарая и погреба. Еду готовят по очереди – самую примитивную. Дни однообразно бело-серые, ночи непривычно темные, с сумасшедшими яркими звездами. Самое страшное – вечера, когда они садятся у печки. Круглов шурудит обгорелые головешки, докидывает пару новых. Ждать больше невозможно, и он сдается первым. – Наверное, когда-то я ее любил. Но ничего не ждал, понимал – бессмысленно, – Антонова не отворачивается от огня, но слегка склоняет голову. – Она прекрасно могла держать лицо, прятать эмоции и чувства, только не с тобой… Никогда. Она всегда слишком сильно ждала твоих улыбок. Валентина закусывает нижнюю губу, но слезы все-таки не остановить. Она все-таки сдается. Голос звучит непривычно глухо после долгого молчания: – Я жду, что она вернется… Пока нет тела, она жива… Если это не так… Я не знаю, как мне… Что дальше? – она поворачивается к нему. Взгляд такой ясный, впервые за долгое время, только тонкие дорожки на щеках. Первое, что майор хочет сказать: жить, но в итоге получается – ждать: – Ждать, Валюш… продолжать ждать.