Сын дриады и приставучий принц

            Давным-давно в одном маленьком королевстве жил-был маркиз. Жил он скромно, не так, как подобает маркизам. Даже по меркам маленького королевства очень небогато. К высокому титулу, разумеется, прилагались обширные земельные владения. Вот только слишком добрым был этот человек, чем бессовестно пользовались фермеры, арендующие его земли. Они слезно жаловались ему на неурожаи, на болеющих несчастных коровок, на оравы голодных детишек. А маркиз всему верил. И поэтому фермеры процветали, а у него особняк ветшал, родня от него отвернулась, ворча, что с таким нравом самое место ему в монастыре, милостыней кормиться.       Недалеко от особняка располагалось главное сокровище маркизовых земель: заповедная роща. Была эта роща такая древняя, что люди туда даже за хворостом боялись ходить. И правильно делали. Только одному маркизу нравилось гулять среди веселой зелени и благоухающего цветения. Ради него роща украшалась сказочной красоты цветами круглый год, в любой сезон, несмотря на погоду. Для всех остальных людей заповедный лес выглядел страшной, колючей чащей.       Маркиз был добрым человеком, и за эту его доброту дриады, лесные духи, полюбили его всем сердцем. Особенно одна. Пусть все дриады были друг другу сестрами и ничем друг от дружки не отличались, ни внешностью, ни нравом, ни желаниями, но одна оказалась не такой, как все. Она оказалась наивной и глупой, как дружно сказали ей сестры. Эта дриада полюбила маркиза больше собственной бессмертной жизни. Вместо того чтобы и дальше жить вечность в своё удовольствие, играя с сестрами и выращивая деревья до облаков, эта дриада отдалась смертному человеку не только сердцем, но и телом.       Родив в положенный срок маркизу сына, дриада погибла. Засохла в одночасье, как засыхает деревце с подрубленными корнями. Вой и крик стояли над заповедным лесом, перекрывая голос новорожденного.       Когда ужасная гроза над землями маркиза утихла и проглянуло солнце, на пороге своего особняка отец нашел сына — в корзинке из зеленых лоз, украшенных цветочными гирляндами.       Больше в заповедный лес маркиз не приходил.       Но время идет своим чередом. Чтобы мальчик не умер от голода, маркиз пригласил в свой дом молоденькую вдову с ребенком — кормилицей. Так у мальчика появилась молочная сестренка-ровесница, с которой они с первых же дней стали неразлучны, потому что друг без друга не желали ни есть, ни играть, ни спать.       Вскоре кормилица стала их общей матерью. Была она такой же доброй и кроткой нравом, как и сам маркиз, поэтому доброта и взаимная жалость друг к другу заменила им любовь, связав крепче, чем иных людей в браке связывает пылкая страсть.       Год пролетел за годом, дети подросли, набрались ума. Родителей оба любили нежно, но не увидеть, как те наивны, могли разве что слепые. Анжелика и Анж-Анри были вполне здоровы и умны не по годам. Поэтому, войдя в отроческий возраст, брат с сестрой отправились к арендаторам самостоятельно.       В первом доме над молодыми наследниками посмеялись.       Во втором доме фермер спустил их с крыльца.       В третий дом брат с сестрой не поехали — утирая злые слезы, поспешили домой отстирывать и штопать единственные выходные наряды, иначе не в чем будет идти в воскресенье в церковь, прихожане засмеют. Тяжело быть детьми благородного маркиза — и не иметь лишней монеты в кармане.       В ту же ночь в первом доме случился пожар, в котором никто не пострадал, кроме надышавшегося дымом до полусмерти хозяина. У него к тому же сгорели на голове все волосы и даже борода, так что он постыдился явиться в церковь на службу.       Во втором доме обвалился потолок, так что огромная балка, сломавшаяся вдруг пополам, перешибла хозяину фермы обе ноги, отчего он тоже в церковь не явился.       В третьем доме всю ночь напролет выла собака.       Слухи быстро облетели маленький городок и предместья. Люди припомнили, откуда именно появился внебрачный сын маркиза.       Поэтому в другой раз, когда брат с сестрой объехали арендаторов, плечистые фермеры держали свой вспыльчивый нрав в узде и покорно пообещали детям, что будут присылать маркизу полную письменную отчетность о доходах и тратах, об урожаях и неурожаях, о проделанных полевых работах, посевных и уборочных, о падеже скота с конкретными цифрами и так далее, и тому подобное.       Сперва, конечно, фермеры не особо горели желанием пачкать руки чернилами. Но в тех хозяйствах, где соизволили составить отчет, чудесным образом поля плодоносили урожаем в разы выше, чем у тех, кто ленился марать бумагу цифрами.       По округе расползались шепотки: народ окончательно уверился, что сын дриады получил в наследство от матери колдовской дар. («Ну хоть что-то!» — шептали сердобольные тетушки со стороны мачехи. Ведь внебрачный сын не мог унаследовать титул, а все земли, за исключением рощи, перейдут в приданное к приемной дочери маркиза, так как с ее матерью был заключен брак по всем правилам и законам.)       Разумеется, маркиз отчеты лишь просматривал, веря коротким жалобным запискам больше, чем столбикам сухих цифр. Но на то у него и был сын, чтобы учиться считать без ошибок.       Впрочем, несмотря на все старания, свободных денег всё равно в семье не появилось: особняк обветшал и требовал слишком много средств на должный ремонт. Да и как отказать матери-мачехе, когда она отправлялась после воскресной службы с визитами к знакомым и к своей родне, которые смотрели на маркизу, как на небесного ангела милосердия? (Подумать только, кажется лишь вчера то была вдовая сиротка с младенцем на руках и без гроша в кармане, а видишь ли, посчастливилось ей вознестись в аристократки!) Скрепя сердце и скрипя зубами, подросший сын отсчитывал мачехе требуемую сумму на благотворительность. Та всё понимала, бледнела, лепетала извинения. И пасынок, чувствуя себя полной свиньей, бросался мачеху обнимать и сам просил прощения.       После такой сцены сын дриады сбегал в рощу, к обожавшим его теткам.       Разумеется, молочная-сводная сестра убегала играть вместе с ним. Дриады детей баловали: поили нектаром, кормили медом, позволяли по роще носиться с диким гиканьем, с визгами ловить бабочек и с голыми руками охотиться на белок и прочих зверюшек, лишь чтобы затискать и зацеловать пушистиков к обоюдному удовольствию.       Навалявшись в высокой траве, брат с сестрой возвращались домой счастливые, забыв обо всех огорчениях.       А дома их ждали заботы и дела, которым ни конца, ни края не было видно.       

***