Степашка

— Не получилось бы хуже, Ангелина. Ты уверена, что поступила правильно? Красивая женщина в возрасте со вздохом поставила чашечку кофе. — Не знаю, Наташ, мне кажется хуже уже не будет! Наталья Задорожная скептически поджала губы. — Да, ты, пожалуй, права, — легкая улыбка украсила её и без того симпатичное лицо. — Где ты только эти фотографии нашла? И не постеснялся же Стёпка твой сфоткаться в таком виде! — Да на старом профиле ВКонтакте. Я так думаю, он его просто удалить забыл, а мне вовремя на глаза попался. Сразу про тебя вспомнила — подсунешь, думаю, невзначай своему сыночку, а он уж всем растреплет, не удержится! Наташа поправила выбившийся из прически локон. — Я тебе, конечно, помогла, но зачем все это надо было — до сих пор не пойму. Новикова сразу посерьезнела, тронула пальцем блестящую ложечку на столе и неуверенно принялась откровенничать: — Ты знаешь, я большую ошибку сделала, что выперла Стёпу в провинцию в надежде, что здесь соблазнов меньше. Оказалось — больше, да ещё каких! Он ведь втюрился по самое не балуйся в этого деревенщину своего и слышать о Москве ничего не хочет. Дома баловство одно было, может, перебесился бы и успокоился. Кто в молодости не экспериментировал со всем подряд? А тут… — Ангелину Львовну всю перекосило от одного воспоминания о Вишнякове. — Он же настоящий взрослый мужик, независимый, самостоятельный, дурака моего маленького под себя прогнёт — и поминай как звали! А у Стёпушки — мозги, образование, будущее. Сгниет ведь в глуши с колхозником с этим! Настал черед собеседницы поджимать губы и прищуриваться. — Ну, я-то не сгнила! — жене владельца фабрики стало слегка обидно за слова подруги. — Ой, Наташ, да я не про это! Ты всегда была молодцом с головой на плечах, не об этом сейчас речь, ты же понимаешь! — Новикова всплеснула руками и успокаивающе улыбнулась. — Вот я и решила, пусть все узнают, что сыночек мой — гей. Понятно же, как здесь к этому отнесутся. Может, думаю, и дружков поубавится и интереса к учебе тут — тоже. Только получилось даже лучше! — Лучше — это как? — заинтересовалась Наташа. — Да бросил его тёзка-колхозник! — Новикова едва не рассмеялась, облегченно и счастливо. — Степка теперь домой вернётся, я его в институт свой пристрою, забудет все в скором времени — и все наладится! А там — пускай хоть с девчонками, хоть с мальчишками, я уже успокоилась, знаешь. Лишь бы сын рядом был. *** Через неделю Вишняков узнал от отца, что Степашка съехал с квартиры, а ещё через несколько дней ему пришлось идти туда и проводить уборку перед заселением новых жильцов. «Твой друг жил — тебе и порядок наводить», — безапелляционно обосновал свое решение старший Вишняков. Степан не спорил, но ему было до дрожи неуютно входить в помещение когда-то наполненное счастьем и любовью. Старая дверь скрипнула, пропуская Степана в застоялый воздух помещения. Одного взгляда на низенький комод в прихожей оказалось достаточно…  — Ты мне разуться дашь?.. блин, и в ванную надо… ах… — Степашка прибежал из магазина, попав под внезапно разразившийся ливень. Весь промокший, с каплями влаги на лице. С яркими губами, резко выделяющимися на бледной, заледеневшей коже. Степан просто не выпустил его тогда дальше прихожей, поборов слабенькое сопротивление, стянул влажную ткань джинсов с худеньких бёдер. Усадил на комод… Степашкина кожа была холодна, а изнанка сладких губ — горяча и требовательна. И весь он внутри был жарок и желанен. Вот так, наспех, между делом, взять и замучить ласками своего мальчика — Степану это нравилось. Он водил пальцами по его коленям, по животу, упорно не приближаясь к промежности. Степашка ёрзал на неловкой, узкой мебели, коротко вздыхал, переходя на слабое, едва слышное повизгивание. Безумно стеснялся, бог знает почему, попросить. А Вишняков знал это и сознательно изматывал любовника… Вишнякова сейчас пробрала дрожь, самая настоящая, физическая. «Что же я наделал?» — стало мерзко и болезненно зябко до тошноты. Всё это время, последующее после трагического фиаско в колледже, парень не давал себе труда задуматься, как там приходится Степашке. Что он чувствует и о чем думает. Сможет ли когда-нибудь сам Степан посмотреть ему в глаза? Он тяжело выдохнул и полез во встроенный шкаф за пылесосом. Створка приоткрытой дверцы, оклеенной плёнкой «под дерево», со стуком притворилась и Степан замер, полусогнувшись, с проводом от пылесоса в руках. В проёме входной двери стоял Степашка. Замотанный по нос в клетчатый шарф, в черном полупальто выше колен, бледный и взъерошенный. Минута неловкого молчания длилась вечность, Степашкины глаза, пустые, спокойные, без всякого осуждения и обиды рассматривали Вишнякова. Словно совершенно чужой человек пришёл с улицы с дежурным и абсолютно естественным полуинтересом, полуравнодушием. — Стёп, я… — Не нужно ничего говорить, ладно? — Новиков прошёл в кухню, прихватил со стола чашку с замысловатым иероглифом на пузатом боке. Покачал на пальце за ручку. — Забыл. — Он оттянул складки намотанного на шею шарфа, шмыгнул носом, оглядел стены и потолок. — Не нужно ничего говорить, я всё понимаю, как ни странно это звучит. Вишняков растерянно теребил в руках толстый чёрный провод и чувствовал горький стыд от осознания собственной глупости и зависимости не пойми от чего. Самое страшное было вот сейчас, когда напротив него стоял преданный им и брошеный в одиночку на расправу публике близкий человек, и говорил ему, что всё понимает. Ни упрёков, ни оскорблений, ни ненависти. Что-то накипало внутри, Вишняков это видел по слабо-розовому румянцу на щеках Новикова, но его взгляд был совершенно спокоен и прям. — Я знаю, почему ты поступил так со мной, я прекрасно понимаю, что у тебя просто не было другого выхода. — Ровный тусклый голос, спокойствие и выдержка во взгляде. Каждое Степашкино слово било наотмашь раскалённым железным прутом, вызывая всполохи боли в голове и сердце. Вишнякову хотелось сесть на пол, обхватить колени руками, зажать уши, зажмуриться. Спрятаться. От самого себя. Лучше бы он дрался и матерился, плакал и обвинял. — Слишком я расслабился и разленился рядом с тобой, поэтому оказался совсем не готов к человеческой подлости. В очередной раз. — Степашка упрямо мотнул головой, словно что-то отгоняя от себя. — Никогда никому не доверяй и не доверяйся, Стёп. Так жить легче, проще. — Новиков прошагал к раскрытой настеж входной двери. — Забудь обо всём и не кори себя, ничего ведь по сути не произошло. Степашкин взгляд словно потеплел, он с трудом выдавил слабенькую, измученную улыбку. — Надеюсь, с тобой такого не случит ся никогда, я тебе этого точно не желаю. Он уже повернулся к Вишнякову спиной, намереваясь выйти, когда тот смог лишь сиплым шепотом выдавить из себя: — Прости… если когда-нибудь сможешь… Эта запоздалая фраза самоуничижения не меняла уже ничего, было слишком поздно, слишком мелко и мелочно, но ни на что большее Степан в данный момент способен не был. Да и вообще, Степан Вишняков был сейчас противен сам себе. Трус, предатель и сволочь. За что только его Степашка любил всё это время и почему не разглядел его низкой душонки? А может, потому и не разглядел, что любил? Новиков на секунду замер, обернулся, глянув прямо в глаза светло и строго. Едва заметно дёрнул головой: «Не прощу!» И вышел на лестничную клетку, плотно притворив за собой дверь. Только сейчас Вишняков заметил, что на её ручке с обратной стороны, мерно покачивалась тускло-серебристая цепочка с крошечным искристым зайчиком в качестве кулона. Степан на автопилоте выволок из шкафа неуклюжий «Тайфун», не глядя собрал все трубочки и воткнул вилку в розетку. Присел на край дивана, уронив горящий лоб на дрожащие руки… В себя он пришёл только когда обнаружил, что его окружает кромешная тьма и телефон разрывается от настойчивой мелодии. Кое-как сообразив, где находится, Степан взял трубку, успокоил маму, что не пропал, а всё ещё на квартире, наощупь нашёл выключатель на стене, в темпе и не особо заморачиваясь, прибрался всё-таки. *** Прямая и ровная стрела автобана разворачивалась под колёсами слишком быстро едущей машины. Ангелина Львовна гнала домой на всех парах, почти не прикасаясь ногой к педали тормоза, словно от этого напрямую зависело душевное равновесие её сына. Уехать прочь скорее, чтобы всё осталось позади, чтобы непутёвый, но такой родной и любимый Стёпочка снова улыбался и шутил напропалую. Она и сама сейчас чувствовала какое-то лихорадочное напряжение, поэтому болтала без остановки обо всякой ерунде. Но сын не реагировал. Забившись в угол на заднее сиденье, парнишка сидел, уткнувшись лбом в стекло и безучастно смотрел, как мимо окна пролетают поля и леса, редкие деревеньки с весёлыми наличниками на маленьких домиках, придорожные запылившиеся кусты и мелкие речушки, заболоченные и унылые. Степашке казалось, что каждая километровая отметка в виде небольшого столбика, украшенная наверху аккуратной белой цифрой на синем фоне, даёт ему пощёчину. Чем дальше он уезжает от того места, где был так счастлив, удар всё больнее и больнее. Каждый поворот — высасывает последние оставшиеся жизненные соки. Он словно слабеет минута за минутой, час за часом, как вытекает кровь из остывших вен, капля за каплей, растворяясь где-то там, за горизонтом, в недостижимом прошлом. Наверное когда он доберётся до дома и переступит порог своей квартиры, это будет уже не он, а лишь тень, усталая оболочка того светлого, жизнерадостного мальчишки, которым некогда был. Может быть тот мальчишка, наконец-то, вырос? эпилог Годовщину своего вступления в должность лесничего Степан отмечал в одиночку. Учитывая, что его работа и так проходила в постоянном уединении — удивляться не приходилось. Лесник Вишняков вообще отличался нелюдимостью и тяжёлым характером. То ли профессия накладывала отпечаток, то ли склад личности у него был таким, но в своём немногочисленном окружении его за глаза прозвали Шатуном. Одиноким медведем, который даже в спячку не впадает. Отошли в прошлое времена несерьёзных, полудетских организаций вроде «Сосновой иголки», в которой, горя патриотизмом пополам с подростковой идеалистичностью, состоял Степан. Теперь он был под завязку занят настоящими делами, штрафуя заезжих браконьеров, отслеживая лицензии охотников, занимаясь ещё кучей всевозможных забот, свалившихся на плечи старательного хозяина леса. Утро началось с растопки приготовленной с вечера печки. Степанов домишко приткнулся на краю небольшой поляны, прямиком посредине его подзащитного участка. Засыпанный под самую крышу рыхлым снегом, он выглядел сейчас почти сказочно. Но никакого волшебства сам его обитатель не чувствовал и в помине, машинально управляясь по дому, готовя себе завтрак и настраиваясь на очередной хлопотливый день. Подмахнув наскоро дощатый пол лохматым веником и закрыв заслонку на печи, Степан выпрямился, привычно положив ладонь на тянущую болью поясницу. Дурака-охотника придавило сухим деревом в прошлом году, а Вишняков, тоже от большого ума, не иначе, в одиночку это бревно оттащил в сторону. Теперь его спина незамедлительно откликалась на каждую перемену погоды и физическую нагрузку. Степан умывался, почти не глядя на себя в маленькое зеркальце с отбитым углом над новеньким умывальником. Да и чего там разглядывать — бирюк бирюком. Здоровенный мужик с бородищей до носа, с тяжёлым, морщинистым лбом и глубокой складкой между бровями, угрюмым взглядом больших, тёмных глаз. Единственный ежедневный ритуал, которому никогда не изменял Степан — пристально, через силу заставляя себя это сделать — с минуту смотреть на небольшого, искусно вырезанного зайчика с лихо заломленным ушком, которого прикрепил на самом видном месте тут же, к зеркалу. Зайчик болтался на короткой тонкой цепочке и ни в чём не упрекал его. В отличие от самого Степана. Каждый раз это было больно, но лично наложенная на самого себя епитимья* не позволяла ему противиться. Вишняков всегда должен был помнить о своём позоре и подлости, так он решил для себя. Чтобы не забывать, какой он на самом деле мерзавец. Может быть поэтому он и чурался людей и общения. Задушевных компаний, посиделок с девушками, банных дней с друзьями. По его мнению, он всего этого не заслуживал. Не было ему места на своём и чужом празднике жизни, да и сама его жизнь должна была стать теперь непрекращающимся наказанием самому себе. До каких пор — Степан не знал. Может быть, когда-нибудь перестанет тянуть и болезненно жать за грудиной, когда-нибудь он научится улыбаться солнышку и новому дню, но не сейчас. Вытряхивая из сапога оставшиеся со вчера опилки, он не сразу услышал приближающиеся к его избушке шаги. Снег громко скрипел под подошвами не приспособленной к ходьбе по лесу обуви, ремень рюкзака с нехитрыми пожитками сваливался с плеча, скользя по тонкой ткани модной куртки. Человек проваливался в сугроб, соскальзывая с тропинки, но упорно продолжал идти вперед. Шумно отфыркивался, выпуская изо рта в морозный чистый воздух клубы пара. Огромный, косматый пёс не спеша вылез из большой, ладно сбитой будки, молча обозрел неожиданного посетителя, замершего в двух шагах, и важно тявкнул пару раз. Не угрожающе и не злобно, а так, вместо «здрасте». Спокойно зевнул, лениво продемонстрировав клыкастую пасть, достойную любого крокодила, помотал лобастой головой, чтобы гость оценил отсутствие ошейника и цепи — тоже на всякий случай, и уселся на пушистый хвост ждать предупреждённого хозяина. Вишняков, наконец-то, натянул на ногу чистый сапог, услышал Ногдара, успел удивиться — кто это там пожаловал спозаранку? — и толкнул широкую дверь наружу. В первую секунду ему показалось, что он ещё спит. И видит лучший сон о своей прошлой жизни, где ещё ничего не случилось, где нет чёрного ночного одиночества, нет обиды на самого себя и ощущения безысходности каждую минуту. На расчищенной тропинке перед его домом стоял Степашка. Всё с теми же непослушными вихрами над чистым лбом, с задумчиво-нежным взглядом голубых глаз. Только ушла из этих глаз детская мечтательность и резко очерченный овал лица лишился мальчишеской округлости щёк. Как всегда — худенький и высокий. Как обычно — не по погоде и не к месту легко одетый. Он переминался с ноги на ногу на утреннем морозе, кусал губы и выжидающе смотрел на Степана. Ногдар дёрнулся было поднять кудлатую задницу из сугроба и, предупреждающе рыкнув, подойти к гостю, но что-то в лице хозяина остановило преданного пса. — Ты? — Степан машинально оглаживал старую фуфайку, щупая оборванный карман, и судорожно пытался найти хоть одно здравое объяснение появлению здесь Новикова. — Ну… я… — пока он добирался до городка, пока искал Вишнякова, а потом на перекладных добирался сюда, в это лесное захолустье, Степашка мучительно думал, что будет делать и говорить. Но теперь, стоя перед совершенно незнакомым ему настоящим «лесовиком», в которого превратился спустя год Вишняков, все придуманные и надуманные фразы испарились без следа. Он приплясывал на морозе, засунув руки поглубже в рукава, и молча смотрел на Степана. Наконец, Вишняков опомнился и сурово заворчал, чисто дед старый: — Заходи давай, ты ж замёрз весь! Вечно, как в лес идёшь, что помоднее нацепишь, белкам что ли на зависть? — он кивнул Ногдару, освобождая того от охранных повинностей, и махнул рукой, зазывая в дом. Степашка слишком быстро для собственной нерешительности проследовал за ним внутрь. Тепло русской печки и пропахшее сухими травами и родниковой водой помещение мгновенно расслабило застылого и потерявшего уверенность посетителя. Степашка облегчённо скинул с плеча рюкзак, прошёл, оглядываясь по сторонам, вглубь комнаты. Как, должно быть, здорово тут жить! Свобода и покой, оглушающая тишина и воля вокруг, ровная поляна снега, виднеющаяся в низеньком окошке, стопка толстых книг на столе. Новиков медленно потянул куртку с плеча, неуверенно улыбнулся бледными губами: — У тебя хорошо так, просто рай… — и осёкся, увидев свой браслет с зайкой на зеркале, точно намоленное распятие на алтаре. Быстро обернулся на Степана, мазнул испуганным взглядом. Он мгновенно всё понял по тяжёлому взгляду и неуклюжей позе бывшего любовника и любимого. Такой способ наказать себя — всегда перед глазами то, что больнее всего. — Зачем ты так, Стёп? Я простил тебя давно!  — Зато я себя не простил! Этого довольно? — Степан отвёл повлажневший взгляд, упёр руки в бока. — Зря ты приехал, добить меня хочешь?.. Вишняков ещё бормотал и бормотал в пылу горячего, как раскалённая смола раскаяния, не замечая, что Степашка прошёл вперёд эти несколько шагов по комнате, переступив своё недавнее больное горе, оставив обиду и гордость за плечами. Что ему это стоило, будет знать только он один. Когда пришло осознание, что врозь гораздо страшнее, чем вместе, тогда всё встало на свои места. А уж когда он случайно выяснил, какую подлую штуку выкинула его собственная мать... Степашка прижался лицом к пропахшей ёлками ткани и с облегчением почувствовал, что его несмело обнимают большие, чуть подрагивающие руки... — Ногу дай сюда! Дай сюда ногу мне, я сказал! — в потёмках послышалась отчаянная протестующая возня. — Не дам, сломаешь ещё… медведь! — Ой, фу-ты, ну-ты, гимнастка-балерина! Не сломаю! Дай сюда, сказал! — щёлкнул выключатель на подставке настольной лампы, высветив дивную картину: костлявое созданье строптиво отбивалось, задрав конечности под потолок, от бородатого, неуклюжего громилы. Учитывая, что все участники поединка были абсолютно голыми — действие приобретало отчетливо юмористический характер. Вишняков, наконец, изловил свою «гимнастку» за тонкую лодыжку, аккуратно обвил её изящной цепочкой и зайчик, весело звякнув, снова оказался на своём законном месте. — Вот так-то, самое оно! Снимешь опять - прибью на раз! — удовлетворённо крякнул Степан. — И не заливай мне больше, что серебряный он, знаю я! — Что ты как бирюк, в натуре, всё ворчишь и ворчишь? — глупая счастливая улыбка не сходила с раскрасневшегося лица Степашки ни на секунду. — В натуре… будешь тут бирюком, в натуре, вместо людей одни зайцы кругом… тьфу, ты! — Вишняков сгрёб своё сокровище в охапку так, что привычно хрустнуло под рёбрами у жиденького Степашки. — Свет гаси и спать давай, завтра разговоры разговаривать будем. Тихо шелестел, падая на стылую землю снег. Прогибались чёрные ветки молодой ивы под его невесомым, обжигающе холодым покровом. В маленьком окошке, как на старинной гравюре, безмятежно спала природа. После утомительной, ведущей, казалось в никуда, дороги, всех слёз и нервов, беспокойства и отчаяния, после жарких примирений и выяснений, уставший, но абсолютно счастливый Степашка тоже засыпал. В тишине и покое, наконец-то согретый любимым теплом.