Отказ

- Что тебя мучает? – спрашивает ровный бесстрастный голос из динамика. Россыпь черных упорядоченных дырочек на гладкой белой поверхности стены. Я почти говорю сам с собой. Комната слишком белая, и я прячусь в дрожащей темноте сомкнутых век. Точно такие же комнаты справа и слева от меня, сверху и снизу. Я на семнадцатом этаже в секции D, в комнате номер 215 сижу, зажмурившись. Я одна из нескольких тысяч соринок, расфасованных сегодня по отдельным ячейкам. Упакован и подлежу очищению в течении тридцати минут. Ровно тридцать минут, чтобы свериться с догмой. Тридцать минут, чтобы избавиться от зарождающихся сомнений. Тридцать минут, чтобы достичь внутренней гармонии. Каждую неделю. - Кажется, мне страшно, - выдыхаю я шепотом. - Чего ты боишься? – спрашивает хрипловатый динамик. - Самого себя. Своего недовольства. Своей ненормальности. Своих кровоточащих десен. - Неправильность может передаваться воздушно-капельным путем? – спрашиваю я. - Нет, - отвечает динамик. На матовой поверхности двери черным выведены постулаты догмы. Они заучены наизусть. Я с легкостью могу произнести их хоть в обратном порядке. Назвать, сколько в постулатах гласных букв и согласных, сколько предлогов и знаков препинания. «Не сомневайся», - говорит догма. Но как – не сообщает. Каждый порядочный человек думает, что расскажи он о дерьме, варящемся в его голове, грибок стопы исчезнет, а нос перестанет кровоточить. Они верят в это, и благодать снисходит. Вера – спасение от всего. Страх возникает тогда, когда зарождается сомнение. А сомнение – это первая ступень на пути разрушения. Это твой первый шаг к смерти. Я роюсь в карточках памяти, в застывших мгновениях, пытаясь найти тот момент, когда это произошло. Ту секунду, когда вдруг идеально работавшая система убеждений дала сбой. Кажется, это был четверг: - Милош, - произносит он и протягивает решительно ладонь для рукопожатия. Ладонь, покрытую кляксами коросты с тыльной стороны. Если ты знаешь постулаты догмы (а ты просто не можешь их не знать), ты в курсе, что болезней не существует. Существует расплата. Я медлю лишь секунду, прежде чем пожать ему руку, прежде чем коснуться вскользь корявой поверхности болячек подушечками пальцев. Содержимое этой фотокарточки памяти иссякает. Как и иссякают мои тридцать минут терапии. Сомнения не передаются воздушно-капельным путем. Наверное, он привлек мое внимание, потому что был менее вечен, чем все окружающие. Так я пытаюсь себе объяснить спонтанный интерес к этому человеку, моему внезапному сокурснику. - Я умираю, - без тени страха или огорчения с улыбкой говорит он. Если кто-то заболевает, не принято спрашивать о причине, приведшей к болезни. Не принято интересоваться, что за грех был совершен. Разве приятно признаваться в грехе? Приятно заявлять, что ты оступился, что ослушался Бога? Милош не выглядит как человек, который сожалеет о содеянном. Скорее наоборот. Вокруг нас осиный гул голосов. Студенты снуют по столовой из угла в угол. Мы с Милошем одни из тысячи обучающихся университета искусств, одни из сотен зачисленных на факультет иконописи. Почему иконописи? Потому что рисовать в каком-либо другом стиле может быть опасно для здоровья. Иконопись – основа всего. «Не надо пытаться тягаться с Богом», - говорит наш преподаватель. Он знает об этой теме все. У него ампутирована рука. Болтается полупустой рукав рубашки, как символ, как напоминание, на всякий пожарный, чем может закончиться любовь к «искусству». Бог един. Бог реален. И он карает. Говорят, абстрактный экспрессионизм может довести до инфаркта или воспаления легких с летальным исходом. Я смотрю на Милоша, сидящего на стуле с ногами, поедающего своими изувеченными пальцами скатанный в комочки хлебный мякиш и пытаюсь угадать, что сделал он, что заслужил эти болячки. Милош исподлобья ловит мой взгляд и странно улыбается. От его улыбки мурашки бегут по коже. «Могильный холод», - говорю я себе. «Стоящая рядом смерть». Личными интересами всегда приходится жертвовать, когда заходит речь об интересах большинства. Личными интересами необходимо жертвовать, когда они вступают в противоречия с постулатами догмы, когда перечат Божественному Замыслу. Ты всегда узнаешь, если это вдруг произойдет именно с тобой. Это не останется секретом. Так я, однажды, ощущаю привкус крови во рту. Маленькая ранка на гладкой розовой десне. Это намек. Намек от самого Всевышнего, незаметный для окружающих. Послание только для меня: ты делаешь что-то не так, будь осторожен, не оступись. И я судорожно начинаю анализировать, пытаюсь найти причину, перехожу по цепочке ассоциаций на несколько минут назад и… И натыкаюсь на Милоша. Натыкаюсь на мысли о Милоше. На застрявший перед внутренним взором его образ, на мурашки, скребущие спину, на непонятное волнение. Образ Милоша смотрит исподлобья и улыбается, улыбается, улыбается. Существуют специальные центры. Туда отправляют тех, кто отказался от Бога доживать последние дни, наполненные сожалением, болью и отчаянием. Центры стоят за высоченными бетонными заборами, оплетенными колючей проволокой. Хосписы. Люди там умирают в страшных мучениях. А потом их тела кремируют, а не хоронят, как остальных, а прах вместе с отходами отправляют на Луну. Технический прогресс позволяет очистить Землю от останков неверных. Все это мне рассказывает Милош на паре истории искусств сиплым шепотом, щекоча ухо своим дыханием. - Территории хосписов закрытые. Даже, если один из отрекшихся твой родственник, ты уже не сможешь с ним увидеться. Даже, если это твой ребенок. Или, скажем, твоя жена. Я чувствую, как от волнения становятся скользкими ладони, сжатые в кулаки на дне карманов. Спутанные светлые вихры Милоша щекочут висок, словно невесомое беспокойное насекомое. Хочется срочно почесаться, чтобы развеять иллюзию, но я почему-то боюсь даже дышать нормально. Хватаю воздух по чуть-чуть, будто его осталось совсем немного. Слюна во рту начинает отдавать металлом. - Мне страшно, - говорю я белой комнате, маленькому динамику, ровным рядам дырочек в стене. - Чего ты боишься? – сипит безразличный голос. - Я не могу этим управлять. Я не знаю, как этим управлять. Почему это вообще происходит? Зубы болят, а десны кровоточат, почти не переставая. Это заходит слишком далеко, чтобы делать вид, что все нормально. - Что мне делать? – спрашиваю я у динамика, сглатывая кровавую слюну. И в ответ слышу только механическое шипение. Догма не сообщает о том, как избавиться от греховных мыслей и желаний. Бог не рассказывает, как победить зло в самом себе. Он только карает. Он един. Он повсюду. И ты понесешь наказание. - Потому что Он не так идеален, как все думают, - говорит Милош, скатывая очередной кусок хлеба в комочек. Ногти на его руках начали гноиться. Пальцы распухли, покрылись коркой красной облезлой кожи. Но он все равно давит ими хлеб и улыбается, когда натыкается на мой застывший направленный на него взгляд. Милошу больно, но он улыбается. - Потому что пусть видит, что даже если Он заставил меня страдать, я все равно могу улыбаться, - говорит он. – Пусть видит, что Он не победил. И в этот момент, когда я вдруг ощущаю странную радость от слов Милоша, зуб у меня во рту крошится, словно сделанный из пенопласта, и я сгибаюсь пополам от боли, ударяясь лбом о край стола. - Судя по всему, - слышу я сквозь звон в ушах голос, - ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Первая ступень на пути разрушения – сомнение.