Отказ

Для того чтобы началась астма – недостаточно подумать что-то плохое. Для того чтобы заработать рак в начальной стадии – мысли мало. Есть наказания за процессы, которые тебе неподвластны – такие как мыслительная деятельность. А есть наказания типа проказы, малярии, лейкемии и спаек в кишках. Такое можно заработать лишь действиями. «Вторая ступень на пути разрушения – неповиновение». Вот, что я читаю на дверце автобуса. Сквозь черные буквы скользит проплывающий мимо серый городской пейзаж. Мне хочется повернуться и спросить, как он так живет, но открывать рот слишком больно. Хочется спросить, что он сделал. Хочется насрать на этикет. Я должен знать, какого рода грех может привести к загниванию ногтей. Должен знать это про Милоша. Его прозрачное отражение трясется рядом со мной на фоне движущихся магазинных вывесок. - Ты должен пойти на исповедь, - советует Милош, хватаясь за поручень поближе ко мне. Я протестующе мотаю головой. Я ходил, и от этих исповедей никакого толку. Я ходил, и, черт возьми, не заметил никакой разницы до и после. Если у тебя вдруг разболелась нога, или, скажем, зуб, можешь не надеяться на медицинскую помощь. Докторов просто не существует. Вымерли, как мамонты, много сотен лет назад. Еще до того, как Бог явился людям. Еще до создания догмы. Еще до появления пути разрушения. До того, как болезни стали небесной карой. Тем не менее, Милош произносит, запихивая меня в какой-то затхлый глубокий подвал и ставя напротив высокого человека в очках: - Это доктор. Передо мной выживший мамонт. Доисторическое ископаемое. - У него зуб болит, - кивает на меня Милош, - сможешь помочь? Я в ужасе подаюсь к выходу. К маленькой грязной лестнице, ведущей наружу, к свету, к Богу. Принять помощь у врача = ослушаться Бога, давшего мне наказание. Ослушаться Бога = перейти с первой ступени разрушения прямиком на вторую. «Неповиновение». - Я не могу, - мотаю я головой, делая еще шаг назад. В полутьме блестят стекла очков врача, словно глаза какой-то древней демонической сущности. Врачей больше нет. Вымерли сотни лет назад. Гниющая рука Милоша вцепляется в мою ладонь. Проклятые люди пытаются предложить свою помощь. - Зачем ты это делаешь? – через силу открываю я снова рот. - Потому что Он не прав, - отвечает Милош и улыбается, снова улыбается. Улыбка отныне является оружием. Символом протеста и чертового неповиновения. Выходить на свет с починенным зубом страшно. Словно, стоит только небу увидеть меня, и оно тут же разразится громом и молниями, одна из которых пронзит меня, превратив в горстку пепла, которую позже вместе с отходами отправят на Луну. И, чтобы отвлечься, я задаю Милошу вопрос, который кажется мне почти таким же страшным, как выход из подвала. Я спрашиваю, имея в виду его разрушающиеся руки: - За что? - Рукоблудствую, - легко и весело отвечает Милош. Сознание сразу же создает яркую иллюстрацию, вспыхивающую перед внутренним взором фейерверком. Вместе с нахлынувшими мгновенно смущением и прочими чувствами, природу которых я понять не успеваю, раскалывается во рту нижняя восьмерка, заливая рот кровью. Зернистый асфальт плывет перед глазами и приближается. В первую секунду это вышибает почву из-под ног. В десятую уже можно соображать. В тридцатую мир вокруг опять появляется. Боль становится не настолько сильной. Жирные красные капли прямо перед носом приобретают четкие очертания, а собственное тело – чувствительность. Что-то тянет меня наверх. - Похоже, придется возвращаться. Пальцы Милоша на моем плече кажутся обжигающе горячими даже через одежду, даже с вбитой гвоздем в десну болью. - Прости, я не догадался, - говорит он, открывая передо мной дверь подвала, глядя куда-то в сторону. Эта фраза бьет под дых. Милош чуть сообразительнее, чем хотелось бы. Стыд душит. В этот момент, мне кажется, что ненависть, которую я испытываю к себе, гораздо страшнее боли. Мне хочется исчезнуть. Хочется, чтобы Милош никогда не знал меня. Хочется оказаться в чертовом хосписе. Хочется стереть себя, возникшего после знакомства с этим человеком. Хочется никогда не испытывать этих непонятных мне самому омерзительных чувств. Милош бросает короткий взгляд на мои судорожно сжатые кулаки. - Эй, - говорит он, каким-то непонятным способом понимая, что к боли этот жест отношения не имеет, - все нормально. Что он имеет в виду, я не понимаю. Дьявольская сущность, поблескивая очками, снова утаскивает меня из коридора в «операционную». - Я, - начинаю, глядя в серый пол себе под ноги. У меня есть положенные мне тридцать минут, чтобы встать на путь истинный. Тридцать минут, чтобы вернуть жизнь в прежнее русло. Тридцать минут, чтобы снова поверить в то, что Бог прав во всем. Слова застревают в горле куском наждачки. Мне кажется, что я вот-вот разрыдаюсь. Даже в кошмарных снах мне не виделись такие вот ситуации. Постулаты догмы смотрят на меня с двери черными очертаниями букв. Взгляд у них равнодушный. Им плевать на мои душевные терзания. Плевать на противоречия, на желание быть хорошим. Догма – это догма. А правила – это правила. Не соблюдаешь – получи свое наказание. Причины и оправдания Богу не интересны. Я слышу из динамика хруст. Мой оператор, посидев пять минут в тишине, решил поесть. - Вы же тоже человек, - бормочу я. - Что? – невнятно спрашивает динамик. - Приятного аппетита, - говорю, - я совсем не против, не волнуйтесь. Оператор продолжает жрать, спустя пару настороженных мгновений. Мое положенное оставшееся время проходит без разговоров. Какой вообще в них теперь смысл? Да, большинству людей эта «терапия» помогает избавиться от мигреней и прыщей на лице. Но только потому, что они верят в то, что это поможет. Только потому, что они еще не ступали даже на первую ступень пути разрушения. Я же побыл на ней недолго и сразу перешел ко второй. Звонок оповещает о том, что мое время закончилось. Я встаю и бреду к выходу, еле волоча ноги. В догме, прописанной на улицах, в подъездах, в тамбурах поездов и на стенах подземных переходов значатся только две ступени пути разрушения. Всем известно, что существует и третья - последняя. Но она практически нигде не упоминается. Она начинает существовать лишь для тех, кто хорошенько завис на второй. - Ты знаешь, какая третья ступень? – спрашиваю я у Милоша по телефону. - Да, - говорит он. – Отказ.