Плевок в вечность

- Как изволите приказать, господин! Только прислугу жалко. Все ребята хорошие, как на подбор. – сетовал Сухо, - Но воля ваша. Он сложил руки друг на друга, держа их на уровне живота, и поклонился, отступая к выходу. -Хорошо, приставь ко мне несколько человек: я хочу, чтобы мне помогали в чимчильбане* и помогали с одеждой утром и вечером, - Ифань втянул в себя больше воздуха и с шумом выдохнул, чуть закатив глаза. Вся эта суета вокруг его персоны раздражала с самого его приезда во дворец.       Пак Чанель не находил себе места: его спальная комната наполнилась мятным запахом жениха. Кажется, этот запах сводил альфу с ума: наполнял его легкие до отказа с каждым мучительным вдохом, вызывал желание дотронуться до своего хозяина и окружить его лаской. Но у молодого омеги были другие планы. Он тщательно избегал встреч с будущим супругом и отмалчивался при каждой попытке Чанеля завести разговор.       Наследника нисколько не смущало холодное поведение Ифаня. Пак продолжал оставлять подарки на подушке омеги, приносил богато украшенные ханбоки. Романтическое настроение заполнило альфу от дрожащих кончиков пальцев до пушистых ресниц, обрамляющих пустые глаза.

***

      Бекхен выдраивал пол на веранде императорского дворца, что находился во дворе: его ногти побелели, изящные пальцы чуть опухли от обилия влаги, волосы растрепались, а рукава одежды стали совсем сырыми.       Мальчик долго думал о своем положении в этом доме. Он был неподдельно расстроен, что его выгнали с чистой и теплой кухни мыть полы, но он не опускал рук: все-таки его не наказали физически и не отправили скитаться по голодным улицам. Последнего Бекхен боялся как огня. Как никто другой, он понимал каково это, когда на завтрак, обед и ужин одна вода. Поэтому, когда ему сообщили, что он должен оставить ведра и грубые щетки и отправляться помогать господину Ву, Бекхен бежал по двору, задорно подпрыгивая и поправляя свою одежду. Конечно, в бане больше влаги, но он сможет помогать жениху будущего императора: касаться нежной кожи и помогать человеку благородной крови, а не пыхтеть над деревянным полом ненавистной веранды.

***

      Бекхен был ниже Ифаня на целую голову, но несмотря на это, когда мальчик увидел взрослую омегу обнаженной в бане, ему захотелось защитить чистоту старшего. Ту чистоту, что просвечивает в его строгих взглядах, в резких движениях.       Каждый раз отчаянно нежно и трепетно он касался белоснежной кожи господина. Младший буквально любовался Ифанем: его статной фигурой, острыми скулами, мягкими волосами. Бекхен все чаще стал ловить себя на мысли, что старший омега теряет свое величие каждый раз, когда его разгоряченное тело клонит в сон от водных процедур. Когда Ву без скромности засыпал в чимчильбане, тогда Бекхену казалось, что Ифань становился одиноким, забытым. Почему господин позволяет себе спать в бане, Бен никак не мог понять. Его же ждут такие роскошные покои! Это не то, что спать почти на голом полу в тесной комнатке.       Бекхена на куски разрывала эта несправедливость, которая не просто витала в воздухе, а пропитывала каждую молекулу и въедалась в слизистую носа, оставляя леденящие ожоги. Мальчик восхищался видом господ дома, но от этого же вида хотел выть волком. Да почему же они такие идеальные? Почему у Бекхена маленький рост, впалый живот, почему у него темная кожа и неухоженные волосы?       На сонный дворец опустилась ночь. Тусклый лунный свет разлился грязной лужей в комнате Бекхена. Эта луна, как он – одна, но ей ничего и не надо. А Бену? Вкусив однажды плод любви, он больше не мог терпеть этой безмолвной тишины. Она давила, прижимала к полу, вырывала легкие и оставляла пощечины на лице юноши.       На подушке мальчика лежала желтая коробочка с небольшим украшением внутри – его уже ждут. Желтая комната – место похоти и разврата для омег этого дворца, но не для Бекхена. Ласковые прикосновения Чанеля, его шумное дыхание в такие ночи принадлежали только Бекхену. В ночи, когда от простой прислуги он поднимался до уровня наложника.       И Бекхен яростно отмывал себя от будничной грязи, что сваливалась на него за пределами желтой комнаты. С неподдельной радостью надевал на себя цветной ханбок и вкалывал в волосы искусственные пионы, закрепленные на длинной шпильке. Этот подарок он получил за их с Чанелем первую ночь, тогда мальчик долго обходил кровать стороной, жадно выискивая повод отложить момент, когда Пак коснется его, еще мальчишечьего тела. Да, тогда Бекхен еще был верен своим страхам и своим обещаниям – никогда не принять другого имени, никогда не стать игрушкой в руках будущего императора. Но теперь стал. Однако Бекхен не был расстроен этим фактом, игрушкой в их отношениях был вовсе не Бен, и этот факт еще больше раззадоривал мальчика изощрятся на господской постели. Когда-то Бекхену казалось странным сидеть сверху и чувствовать эти бесконечные прикосновения к раскрасневшейся коже. Чанель не видел его, но отчаянно пытался почувствовать.       Все же одно из своих обещаний Бекхен сдержал: он ни за что не согласился принять имя Эйгуо*. Чанель был рассержен, что выделенное имя никак не становилось родным для мальчика, но вскоре смирился с этим.       Чанель мирился со всем, что просил Бекхен. Что толкало его на это сумасшествие, он не знал, но последнее время он слишком часто оставлял Ифаня в спальной комнате одного. Мятный запах больше не будоражил сердце Пака, душа не бросалась в дрожь. Но все было не так с мальчиком, что пах свежестью морского воздуха. Каждую ночь рядом с Бекхеном, Чанель буквально нырял в океан чувств, тонул, но не пытался всплыть и спастись.       Этой ночью в голове Чанеля было очередное наводнение. Бекхен просто затопил его своим ароматом и тонкими пальчиками, которые скользили по всему телу альфы. Стоит ли говорить, что Пак давно не чувствует себя главным в этих встречах? Они оба прекрасно это понимали. Понимал это Ифань, а потому все чаще пытался укрыться от присутствия жениха, ища убежища от провождения времени с Чанелем.       Ифань клялся себе, что никогда не повторит той ошибки, что когда-то заставила его покорно согласиться на переезд в другую страну и на фиктивный брак. Ифань любил, но не любили его. Теперь он видел это снова, он видел, как Чанель задыхается в объятиях младшего омеги, но не понимал, почему альфа стоит на месте, почему позволяет Бекхену творить с собой такое. Желание спасти наследника престола переполняло Ифаня, но недоставало возможностей. Ву никогда открыто не выражал неприязни к любимому наложнику Чанеля, но наедине с повелителем вставлял колкие фразы в адрес мальчика с черного рынка. Но было бесполезно - Бекхен словно отрывал от Чанеля те куски чистого, незамутненного разума, на которые мог повлиять Ву.       Ифань продолжал молчать. Чанель продолжал тонуть. Бекхену все было мало.

***

      За тонкой занавеской на деревянной кровати лежал повелитель. Его лицо было уродливо искажено от пронзающей боли. Мучительные судороги давно терзали Сехуна, они беспощадно оставляли на нем свои следы. Дыхание императора было учащенным, но ему всегда казалось, что воздуха кретически не хватает; О хромал на левую ногу; сердце отбивало неровный ритм, и его память становилась все хуже.       Комната была жестоко разделена, и со стороны императора находился только евнух. Ифань был напуган. Он слышал крики умирающего императора, но при этом, на второй стороне комнаты, где находились приближенные и семья Сехуна, бессовестные генералы и советники обсуждали смену хозяина престола и уже нескромно косились в сторону Чанеля. Последний сидел на коленях, опустив голову. Сехун никогда не был для него любимым отцом, но он был.       Когда из-за тонкой ткани вышел евнух, держа в руках красный халат, украшенный золотым драконом, а ужасающие хрипы прекратились, все присутствующие в комнате, сидя на коленях, опустили свои головы до уровня пола. И только Ифаню стало стыдно перед стариком. Император сделал много для своей страны, для семьи, для этих людей, что сидели вокруг. Глаза омеги начало щипать, но отчаянно зажмурившись, и, схватив ладонь Чанеля, он держал обиду в себе. *Чимчильбан – корейская баня. *Эйгуо – страна любви. *При судорожном синдроме повышается газообмен, но нарушается вентиляция. Чем сильнее судороги, тем выше потребление кислорода. Во время очень сильной генерализованной судороги дыхание прекращается. При судорогах резко повышается внутригрудное давление, препятствуя венозному и легочному кровотоку. В результате нарушается нормальная работа правого желудочка сердца. В то же время функция левого желудочка даже усиливается. Иногда на высоте очередной судороги наступает смерть больного.