Плевок в вечность

      Мальчик стоял перед дверью, которая буквально давила на него своей величественностью и высотой. Он вытер нос тыльной стороной ладони и подтянул рукав старенького, грязного одеяния, который постоянно норовил оголить, еще по-детски угловатое, плечо. Отодвинув левую створку двери, мальчуган заглянул внутрь, и картина поразила его: это не то, что было в его доме и совсем не то, что он видел на рынке. Мальчик толкнул дверь дальше и зашел, чтобы оценить всю роскошь комнаты. У стены напротив стояло несколько манекенов с изящными, богато украшенными ханбоками, а вдоль боковых стен были расстелены кровати. - Чего встал в проходе? Или заходи, или иди полы мой дальше. - мальчишка обернулся: перед ним стоял невысокий омега с наливными щеками и раскосыми глазами. Под цветным платьем была белоснежная рубашка, от чистоты которой сердце мальчика начало биться еще сильнее. Неужели он тоже сможет вылезти из обносок и примерить одежду по размеру? - Ты немой что ли? - уже чуть обеспокоено спросил юноша. Мальчишка начал глотать воздух вместе со слюной, чтобы ответить, но не смог выдавить из себя и слова, просто помотав головой. - Один слепой, другой немой-дом инвалидов! - Раздался смех мужчин из комнаты. - Как зовут тебя? Я Пуонг. - Он дружелюбно улыбнулся и, обогнув зеваку, шагнул в комнату. - Б-бен Бекхен! - неожиданно для себя и остальных присутствующих, крикнул мальчишка. Только теперь Бекхен заметил паренька, сидящего на одной из пастелей, и его испуганно раскрытые глаза. - Это теперь неважно, просто забудь свое имя...и свое прошлое. - отозвался Пуонг и его глаза-улыбочки теперь стали казаться Бекхену лисьими, угрожающими, - У слуг в этом доме нет имени. - пояснил он. - Но как же? У тебя же есть! - Бекхен растерялся: забыть имя? Но это его единственная память о родителях. Имя и он сам, как доказательство того, что они все таки были. - Да, но мы с тобой не одного уровня.- хмыкнув, растягивал парень, - В этом дворце есть своя иерархия: есть наследник, есть его прислуга и наложники, а есть просто слуги двора. К последним ты и относишься.       Бекхен не задержался в этой комнате надолго, Чау, парень с огромными глазами, отвел его в спальную этажом ниже. Она не была такой роскошной: большое количество людей в одной комнате, грязно и пахнет. Так что Бен решил, что снова продолжит жить, как на рынке: есть, что дадут, одевать, что дадут, спать, где позволят. Он тяжело выдохнул и опустил голову, когда бархатистый голос преодолел преграду между прислугой двора и наложником: - Не расстраивайся, они не со зла шутят, просто, от скуки. Думаешь имена их настоящие? Нам тоже приказали так называться. Как и тебе приказали не называться никак. - Приказали? - Единственными приказами в жизни омежки были лишь приказы играть и приказы оголиться перед господином, который радостно и продал его в этот дом. - Именно - улыбнулся он, - Пак Чанель дает имена тем, с кем проведет хотя бы одну ночь, и это считается привилегией! - парень рассказывал воодушевленно, а Бекхена передернуло: переспать с кем-то - привилегия? - Он назвал меня Чау, что значит "жемчуг". Представляешь! Я настолько ему понравился, что он прозвал меня жемчужиной гарема! - И как же звали тебя раньше? - Бекхен окончательно разочаровался в своем собеседнике, но старался поддерживать диалог. - Кенсу, До Кенсу! Мои родители-ремесленники. Они отдали меня несколько лет назад. - Бена обрадовало, что последнюю фразу Кенсу говорил уже не так восторженно, как все предыдущие. Значит не так уж нравится ему быть Чау,которого купили и прозвали жемчужиной.       Позже, от Кенсу Бек узнал, что был когда-то некий Ким Джонин, а ныне он Дук-"желание". Был когда-то и Ким Минсок, а стал "феникс", он же Пуонг. И таких искалеченных имен в той комнате с манекенами, много. Прозвища эти использовались, кстати, лишь в присутствии господина. В остальное время омеги старались использовать истинные имена, чтобы не терять себя окончательно в этой клетке. Золотой, но клетке.       После этого Бекхену больше не казалось, что расстаться со своим именем - проблема номер один. Теперь он не хотел стать лишь каким-нибудь фениксом, весной, персиком, птицей и прочим дурацким словом. Вереница однообразных дней тянулась бесконечно, и Бекхен не понимал, как остальные живут в этом дворце, который оказался самой обычной ловушкой. Его радовало лишь то, что изредка Пак приглашал его в свои покои - играть. Имени эта привилегия Бекхену не подарила, но вот зато позволила не драить полы, а работать на кухне, что делало его уже не последним человеком в доме.       Такие визиты не были частыми, но когда подобное все-таки случалось, тогда Бекхен всегда радостно, вприпрыжку бежал по пространственной путанице коридоров и жадно, с тревожным любопытством рассматривал второе крыло дворца. Пак ни разу не разговаривал с Бекхеном за целый месяц. Когда он решал, что ему хватит музыки, он просто уходил, оставляя Бену небольшой подарок в виде фруктов или свободного часа утром. Последнее музыканту нравилось больше, потому что сна не хватало хронически.       Когда наследник поднимался с невозмутимым лицом, Бекхен делал вид, что не замечает этого и продолжал играть, но при этом, всякий раз, провожал взглядом. Ему казалось, что никто другой и не может быть сыном императора. Рыжие волосы казались Бену золотыми, пухлые губы с явной границей, острый нос приковывали внимание мальчика, но особенно его завораживали глаза. Они были глубокими и при этом бессодержательными. Пусть пустые, но Бену они все равно казались глубокими.       Запах альфы шлейфом тянулся за удаляющейся фигурой. Биение сердца не учащалось, не отдавало приятной болью в виски при этом запахе. Как не было и желания быть рядом с этим ароматом. Бекхену вообще казалось странным и смешным, что у высокого альфы с широкими плечами такой легкий запах суданской розы*.       Вода пела замысловатую приятную песню в фонтане, и Бекхену не хотелось уходить в темную, душную кухню. Обычно, как только Чанель скрывался за колоннами, Бен поднимался и двигался в противоположную сторону, подгоняемый стражей. Но сегодня красный подол императорского платья приковал его внимание больше, чем позволено, потому высокий мужчина, несильно замахнувшись, ударил прислугу по плечу. Его движение не было сильным, наоборот было легким и нежеланным, но Бекхену хватило этого, чтобы понять, что его место не здесь. Глаза мальчишки стали вдруг бессмысленными, и он бросился бежать в тыл дворца.       Обрезая тушу от излишков, Бекхен думал, что не может повелитель быть слеп. Слепой человек хватается за каждый предмет, просит помощи у других и непременно не может так легко и непринужденно двигаться. Если же он слеп, то сколько времени ему потребовалось провести в этом дворце, чтобы так просто петлять по зданию?       Ночью Бекхен остался мыть посуду, а на утро обнаружилось, что пропали запасы зерна и Пенгфей, один из наложников Пака. Слугу обвинили в заговоре со сбежавшим пареньком, так что стража хорошенько размяла руки на беспомощном бедняке. По знаку старшего вокруг Бекхена сомкнулся конвой и вывел его на задний двор дома, где, в тени, сидел Пак Чанель. Он держал голову ровно, но взгляд его был опущен и неподвижен. Стража остановилась, а Бекхен шаркающей походкой подошел к Чанелю ближе. Пак ненавидел запах специй, который исходил от служащего на кухне, так что тяжело выдохнул и отвернулся. Теперь ему казалось, что это запах пропитал ткань его одежды, кожу и въелся во все органы Чана. - Так это правда? Мне доложили, что ты связан договором с беглецом, - это был первый раз, когда Бен мог услышать голос сына императора, и мысли мальчика были буквально разодраны двумя волками на две половины: один рвал, утверждая, что голос истинно правительский, а другой кричал, что этот голос противен, ведь сейчас он огласит приговор для невиновного Бека. - Господин, поверьте мне, никак я не хотел участвовать в заговоре против Вас. Я лишь могу сознаться в том, что спал в неположенное время, но никогда бы не позволил себе оступиться после всего, что Вы сделали для меня, - Бекхен говорил дрожащим голосом, но несмотря на это, он все еще успевал обдумать свою речь так, чтобы и прощения попросить и на колени с мольбой не упасть. Опустив голову, Бек даже улыбнулся своим мыслям: никогда бы он не подумал, что после всего пережитого в нем еще сохранится гордость, да еще и перед будущим императором.       Еще утром Пак решил, что этот день не будет хорошим. Голова болела с самого подъема, за завтраком Чанель облился водой, а теперь вот нужно придумать наказание для человека, за которого заплатил не одну горсть золотых. Он понимал, что за подобное полагается смертная казнь, но был уверен, что вынеси он сейчас приговор, и больше он не услышит не просто игры струн каягыма, а игры струн души. - Значит, ты клянешься в своей верности мне? Но я должен наказать тебя. Теперь я не позволю больше такому как ты, работать на кухне, что если в следующем заговоре ты решишь отравить меня? - Чанель говорил с усмешкой, он был уверен, что мальчишка действительно не был связан с Пенгфеем, но припугнуть все-таки нужно было. Бекхену стало неприятно от таких слов, Пак правда думает, что Бен пошел бы на убийство? От этой назойливой идеи Бек отбиться не смог, и обида, поглотив его, сказала за него: - Почему Вы уверены, что кто-то хочет убить вас? Не слишком ли это скудно? - Чанель поднял голову, теперь вместе со взором, но смотрел куда-то вдаль, сквозь Бена. - Уверен ли я? Мальчишка! На свете не было, нет и не будет никогда более уверенного в чужом предательстве человека, чем я! И не тебе, несчастный, судить меня! - встав, закричал будущий правитель. Он тяжело дышал, и даже через многочисленные слои одежды Бекхен мог видеть, как вздымается и падает грудь Чанеля. Подобная картина напугала его, и Бен, неосознанно, сделал несколько шагов назад. Теперь он мог думать только о том, что, наверное, Чанеля и правда окружает одно предательство. Он думал об этом столько, что начал искать предательство даже в том, что Пак жил в отдаленном дворце, не в главном.       Бекхен снова вернулся к отмыванию мраморных полов и уже месяц не играл для господина. Каждый раз мертвыми глазами смотрел он вслед наложникам, которые одевали неземной красоты ханбоки и шли в покои правителя. Чанель вытер мокрый, холодный лоб и, встав с кровати, которая прогибалась от тяжести двух омег, накинул верхний халат. Добравшись до роз, растущих под его балконом, он осел на землю и стал ждать, когда темнота ночи сойдет и позволит Чанелю томиться от жара раскаленного шара. А пока над его головой шатается луна, как китайский фонарь. Он ждал так, словно с этим рассветом сможет видеть свет, которого нет.       Последнее время он стал замечать изменения в себе. Пак стал вести себя так, как и ожидали от единственного в доме альфы: вольно и развратно, но эта перемена угнетала его, заставляла прятаться от собственных мыслей в смехе наложников. С их последней встречи с Ифанем прошло уже больше двух месяцев, и скоро он должен вернуться. От осознания этого Чанель дернулся так, что сам испугался резкости подобного движения.       Пака словно в воду окунули: тогда все и началось. Стоило только лишиться свободы и сковать себя титулом жениха, как Пак стал завсегдатаем второго этажа, правой половины дворца. Только подумайте: никогда прежде он не касался их, а теперь? А теперь есть нежный, как жемчужина, страстный, как феникс, теперь у Пака есть своя луна, свой цветок, своя весна.       Больше Чанель не считал, что спать с омегами - омерзительно. С этой ночи ему начало думаться, что омерзителен тот факт, что при упоминании слова "цветок" у Пака возникала ассоциация с китайской омежкой, которая любила, когда ее хватают за волосы. Вряд ли цветку понравится, что его выдернут из земли и начнут таскать как попало. * Из суданской розы делают чай каркаде. Запах этого цветка отдает розовым эфирным маслом и фруктами.