Хочу убежать, от холодного взгляда...

Хм. Как же так вышло, что он пропал? Когда? Если честно, то уже и не вспомнить. При всём старании. То утро оно… оно было обычным. Не ярким, не тусклым, не счастливым, не грустным. Не было ничего особенного: слов, поступков, событий, мыслей. Всё было привычным до ощущения сладкой истомы. Нацу был ещё дома. В последний раз. Такой милый, со взъерошеной макушкой. Замуровался в своём шарфе и ушёл. Только поцеловал на прощание. А когда он пропал… Нет. Люси не почувствовала. В сысле, ничего не почувствовала. Она даже долго и не понимала вовсе, что он исчез. Словно так и задумано. Почему, почему она не ощутила, что что-то неладно? Что с ним что-то нелано. Ведь ничего не дрогнуло, не оборвалось,       не зашипело, не зазвучало,       не зарыдало в голос, не ощетинилось       и не закололо внутри. Драгнил ничего (особенного, того, что так нужно было понять) не поняла. Ни в тот момент, ни до него — только после. Страшной догадкой и болью где-то под рёбрами. А может и не было между ними этой невидимой ниточки? Той. Той самой. Которая должна соединять их судьбы. Которая должна соединять их. Очевидно, не было. Очевидно, они так и не стали настоящими супругами, ведь… Ведь. …ведь Люси… «Изменщица». Грёбаные, грёбаные голоса в голове! Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, н нет Господи. Во всём виновата она, одна она! Златовласка прогибалась, буквально падала под тяжестью собственных обвинений в свой адрес. Не хватало у неё ни сил, ни уверенности, ни желания сопротивляться. О, ей почти нравилось заниматься саморазрушением. Ведь это из-за неё, да, да, точно, из-за неё Нацу пропал. То ли это была месть ей, Люси, за измену. То ли это было спасением для него, доброго, прекрасного и любящего мужа. Которому Наставили Рога. Господи, Господи, ГОСПОДИ! Он ушёл и закрыл за собой дверь. Он ушёл на какое-то задание. Далеко, непонятно. Место назначения — тайна. Точная миссия — тайна. Так уж придумало глупое, глупое правительство. Ведь из-за этого Драгнила толком-то и искать не смогли. Блин. Почему она не волновалась? Да так, как-то. Само. Драгнил знала, что расстаётся с мужем надолго. Примерно месяца на полтора-два. Вот и не паниковала. «А…письма?» А что письма? Что. Письма?! Да. Люси могла бесконечно, преумноженно и мучительно себя ненавидеть. И считать себя предательницей. И во всём винить. Но она любила мужа. Любила до полубезумия. Это факт. Факт, который и теперь заставлял его скрипеть от досады зубами. Так, как Нацу, она любила только его дочь. Их дочь. Это всё до того глупо, что аж смеяться хочется — только вот слёзы мешаются. А так, обохохочешься. Была ли Драгнил греховна? По собственным оценкам — как никто никто другой. Врать мужу? — часми, долгими ненавистными разговорами. Изменять на постоянно основе? Носить под серцем чужого ребёнка? Да, такой греховодницы ещё поискать. Стыд и позор, Люси. Ты недостойна этой фамилии. (И плевать, что во всё это тебя втянули насильно) О, Люси — она должна была гордо носить имя мужа. Быть уверенной женой драконоборца. Но она считала, что одним существованием позорит фамилию Драгнилов — потому что любила. Да, любила его! И ЛЮБИТ! Даже не вздумайте его хоронить, понятно! И потому что ей было не всё равно. Ей было важно всё, что окружало этого сентиментального дурачка. Саламандр писал Люси постоянно. Корявым подчерком, о глупых и ненужных вещах, путался в собственных мыслях, делал вагон и маленькую тележку ошибок, а потом прибавлял, какая глупость — эти письма, и вообще, пишу я тебе, солнышко, только чтобы тебя порадовать. Это было мило. И даже если Люси злилась, — больше для приличия, чем… — она обожала эти письма. Они означали, что с её любимым супругом всё в порядке. А были письма другого характера. Как их ненавидела миссис Драгнил. Нацу писал в них о том, как любит её. Мечтал, что, вот, вернётся он сейчас и вот, как будет хорошо. Просил следить за собой и за Нюськой. Повторял, что, что бы не произошло, никогда нельзя отчаиваться. И плакать тоже не нужно. Ведь в жизни столько всего интересного! Он говорил в таких письмах немного, но… о многом. Вбирал в короткие строчки то, что не успел сказать раньше. Люси знала — с дитём Игнила большая беда. Он отправлял такие письма очень редко. Только тогда, когда был уверен — уже не будет случая сказать это при жизни. То есть, это были предсмертные письма. Те, что он писал в секундных передышках боя, едва умещая листок на пыльном колене. Те, что прятал в немыслимых местах, о которых знали лишь просвещённейшие почтальоны. Однажды дочь она получила одно из таких писем. Оно всё было в розоватых оттенках: кровь, размытая дождём. Тем же дождём кое-где были рызмыты и буквы. «…Ну вот опять ты, небось, переживаеш за меня, дурочка. Голову ломаешь, где я на этот раз помираю и как сюда побыстрее добраться. Только попробуй мне! Со мной всё хорошо, слышышь?! Не плачь, перестань уже плакать! Ну! Я ж люблю тебя, Люська…»* И с каждой строчкой, если не с каждым словом, почерк становился всё хуже и неразборчивей. Рука заплеталась в буквах, едва-едва выводя эти закорючки на помятой бумаге. Чернила становились всё бледнее и бледнее. Но Нацу довёл письмо до конца. …Потом он ещё три недели лежал в госпитале, две из которых провёл в реанимации и далее в строгом стационаре. Да и из госпиталя он вырвался чудом, в очень ещё плохом состоянии. На том задании Нацу едва не лишился руки (на ниточках держалась. И как её только лекари обратно присобачили, один Бог знает). Да, в общем-то, и жизнь его тоже стояла на кону. Люси тогда извелась, заработала язву и постоянно была занята мыслями да заботами о муже. Всё время что-то для него делала. А как поправился — чуть не убила. Потому что нефиг слать такие душераздирающие письма. И пусть только попробует ещё раз умереть! Но теперь же она не получила и такого письма. Только через неделю после ухода коротенькую отписочку: «Я в Симшептане. Сеголня первый день пути. Буду писать каждый день. Ты как?» Которая дошла с сильным запозданием, потому что потерялась в пути. И всё. Все следующие шесть месяцев — пус.то.та. КОНЕЦ ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁРТОЙ ГЛАВЫ.