Чудо сумеречного мира

Как долго душа может цепляться за надежду, которой никогда не суждено сбыться? Как долго можно верить пустым обещаниям, данным скорее себе, чем кому-либо ещё? Как долго можно обманывать самого себя, прячась от горькой правды в сладких грёзах? И как долго можно хранить внутри этот крошечный, тлеющий уголёк веры, что всё ещё может измениться? Иногда надежда — это всё, что остаётся. Единственный уступ в стене бесконечно глубокой пропасти, в которую ты уже падаешь. Ухватиться за него — значит отсрочить неминуемое. А отпустить — значит признать конец. Признать полное, окончательное забвение. Но что, если другого выхода нет? Что, если падение — единственный возможный путь? У нас всегда есть ради чего жить. Но есть ли ради чего умирать? Ответ — да. Ради людей. Ради тех, кто стал тебе роднее крови. Ради тех, кто не предаст и не бросит. Ради тех, кто стал не просто семьёй, а частью твоего существа, смыслом самого существования. Ради тех, кто не задумываясь сделал бы то же самое для тебя. Мне посчастливилось таких найти. А значит, и умирать за них — не так страшно. Это не конец, а долг. Любовь. Я бегу. Просто бегу, не зная счёта дням и ночам. Ветер свистит в ушах, треплет мою белоснежную шерсть, забивается в лёгкие, которые уже не нужны мне для дыхания, но всё ещё жадно ловят воздух по старой памяти. В глазах — отблески далёких звёзд и безумия, из пасти вырывается низкий, протяжный вой, полный тоски и ярости. Я — гибрид. Чудовище. Аберрация. И я не боюсь умирать. В голове мелькают сотни картинок-воспоминаний. Моя прошлая, человеческая жизнь: детская площадка, тёплые руки матери, первые неуверенные аккорды на фортепиано. Мои увлечения, мои мечты. Моя первая и единственная любовь, лицо которого теперь выжжено в моём сознании навеки. Я оставляю всё это позади, чтобы, умерев, защитить это. Сохранить в неприкосновенности. Мой план был до безобразия прост, ясен и жесток. Я давно не питалась, голод выл внутри меня пугающим, звериным воем. Поэтому, сначала стремительно и эффективно расправившись со стадом ничего не подозревающих итальянских овец, я рванула прочь из страны. Бежала резво и свирепо, не щадя себя, стремясь как можно быстрее добраться хотя бы до Украины. Первой моей мыслью было привлечь к себе как можно больше внимания — исполинский белый волк, сеющий панику и разрушение, точно не останется незамеченным. Моей задачей было увести погоню как можно дальше. Увести так далеко, чтобы, убив меня, Вольтури сочли угрозу устранённой и оставили в покое тех, кто мне дорог. Мысль о том, что я больше никогда не увижу Бенджамина, резала душу острее любого лезвия. Но я должна была сделать всё возможное, чтобы защитить его. Чтобы после моей смерти он мог жить. Я понимала, что он мог пойти мстить, но я умела подчинять своей воле — найти гонца и передать ему последнее, самое важное сообщение, не составило бы труда. Передать, что я безумно его люблю. Что благодарна за каждый миг, подаренный нам судьбой. Жаль только, что этих мигов было так мало. Вот о чём я по-настоящему жалела. Я мчалась через поля, реки, озёра, горы, оставляя за собой лишь разрушение и кровавый след, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы привести ко мне всю свору. Я ждала их в засаде. В огромной, финальной облаве. Я хотела знать, что моя смерть не будет напрасной. Что я успею утащить на дно хотя бы пару их ищеек. Рой был прав. Тирании Вольтури должен был прийти конец. А ведь и правда — маленькая искра может разжечь пожар. Я верила, что найдутся последователи. Я верила, что меня не забудут. --- Я остановилась в глухих лесах Прибалтики. Достаточно близко к цивилизации, чтобы меня могли найти, и достаточно далеко от людей, чтобы их не задело. Добраться сюда стоило немалых усилий. Волк быстрее человека, но медленнее вампира — пришлось изворачиваться, петлять, запутывать следы. Моя одежда давно превратилась в лохмотья, не выдержав превращений. В одной из маленьких деревень мне пришлось «уговорить» местную девушку поделиться со мной одеждой. Девушка с затуманенными серыми глазами безропотно принесла мне белый топ с длинными рукавами и джинсы с искусственно порванными коленями. Нашлась и пара потрёпанных серых кед. Выглядело это, на удивление, неплохо. Если уж умирать, то хоть с намёком на стиль. Затем девушка, всё в том же трансе, предложила мне свою шею. Я не стала отказывать — вампир внутри меня буквально трясся от жажды, опьянённый её манящим, сладким ароматом. Она наполнила бокал из запястья. После я велела ей носить бинт, убедив, что на её руке остался жуткий синяк, и, конечно, приказала забыть обо мне. Вскоре я исчезла из той деревни, словно призрак. Теперь я сижу здесь, на краю лесной возвышенности. Позади — бескрайнее море хвойных деревьев, впереди — холмы, увенчанные тёмными елями. Место и правда было прекрасным и умиротворённым. Не самое плохое место для прощания с жизнью. Если повезёт, в последнем бою я успею скинуть парочку голов с этого склона и в последние секунды наблюдать, как они красиво катятся вниз, подпрыгивая на кочках и разбиваясь о камни. Разве не поэтично? Ветер играет в моих волосах, принося моему чуткому обонянию тысячи запахов. Я слышу, как где-то стучит копытами косуля, свистят птицы, как пищит мышь, настигнутая лисой. Слышу, как шумят верхушки сосен, чувствую запах хвои и дикого мёда. Моё зрение улавливает малейшие движения, каждую травинку, каждую букашку. Своими алыми глазами я жадно впитываю всё вокруг, как в последний раз. Потому что это и есть мой последний раз. Я стараюсь запомнить каждую мелочь, каждую деталь этого мира, который скоро для меня исчезнет. Я, как ребёнок, в последний раз жадно познаю мир. Волосы я убрала в высокий хвост, чтобы они не мешали. И хотя вампиру не нужно дышать, я глубоко, с наслаждением вдыхаю воздух, полный жизни. Я пытаюсь вобрать в себя всю эту бесконечность, которая скоро закончится. Я бы заплакала, если бы у меня были слёзы. В то же время я вся — ожидание. Каждый нерв напряжён, слух ловит малейший шорох, готовый превратиться в быстрые, точные шаги погони. Я готова умирать так же, как готова убивать. Убивать за каждое украденное у меня мгновение, за каждую жизнь, которую отняли они. Я была готова уничтожить десяток вампиров, лишь бы тот жучок, ползущий по травинке, остался жив и стал свидетелем моего финального акта. Моего триумфа. Моего мужества. И моей не менее героической смерти. Нельзя было не признать — я сожалела, что так и не узнала, кто я на самом деле. В голове постоянно звучали слова Роя: «Думали, ты так же помрёшь, как и остальные». Кто эти «остальные»? Были ли они похожи на меня? Сколько в них осталось человеческого? Где они теперь? О чём мечтали? Способны ли были любить так же сильно? «Такие, как ты» — его ехидный голос до сих пор звучал в моём подсознании, будто этот мертвец успел влезть в самую глубину моего разума. Они ставили эксперименты на моём народе. Убивали нас. Но мог ли кто-то выжить? А вдруг я, как и Алекса, последняя из своего рода? А был ли у меня вообще род? Эти вопросы глодали меня изнутри, нарушая хрупкое спокойствие. Мне казалось, я отомстила не до конца. Будто есть что-то ещё, что я обязана была сделать. А мой отец?.. Мои размышления прервал удар. Но не физический. Он пришёл изнутри, сотрясая самое нутро. Астральной волной меня выбило из сознания. Я открыла глаза в абсолютной, давящей темноте. Полной, гробовой тишине. Я была совершенно одна. — Страшно, гибрид? — эхом из ниоткуда раздался женский голос. Он был сладким, как сироп, и холодным, как лёд. Что это? Ловушка моего же разума? Или нечто большее? — Кто ты? — спросила я, стараясь звучать спокойно, хотя каждый мускул был напряжён до предела. — Или тебе лишь понарошку не страшно со мной биться? — Не льсти себе, гибрид, — на этот раз голос донёсся с другой стороны, заставляя меня резко обернуться. Я крутилась на месте, пытаясь определить источник звука, но это было бесполезно. Абсолютная тьма и абсолютная тишина сводили с ума. — Что тебе нужно? Хочешь убить меня, даже не показавшись? — Зачем мне убивать тебя? Ты же такая одна-единственная, — её хихиканье раздалось сразу с нескольких сторон, накладываясь само на себя. — Ты из Вольтури, ясно. То-то они струсили перед девчонкой. — Мы пришли говорить не о том беспорядке, что ты учинила, Эл, — голос зазвучал строже, и снова — отовсюду сразу. — А о том, что ждёт тех, кого ты любишь, если не послушаешься. — Почему я должна тебе верить? — я продолжала медленно поворачиваться, пытаясь уловить малейшую фальшь, слабину в этой иллюзии. Внутри меня бушевал ликантроп, рвавшийся в бой, но бросаться было не на кого. — Потому что выбора у тебя нет, — снова тот ледяной, сладкий смех. — Ты же хочешь защитить своего египтянчика? Страх, холодный и липкий, сжал мне горло. Неужели они добрались до Бена? Нашли его? Я молчала, сжимая кулаки, готовая к атаке, которой не могло быть. — Решайся, — голос стал жёстче, настойчивее. Приходилось уступать. Пока я была в этой ловушке, я была беспомощна. — Хорошо! Чего ты хочешь?! — крикнула я в темноту, и мой голос пропал, не встретив эха. — Тебе пора нанести визит, — ангельский голос прозвучал прямо у меня за спиной, заставив вздрогнуть. Отправить вампира-псионика — это было вполне в стиле Вольтури. — К кому? — резко обернулась я, но сзади меня была всё та же тьма. — К твоим новым старым друзьям, — голос прозвучал сразу отовсюду, заполняя собой всё пространство. Затем раздался пронзительный, визжащий звук, от которого я инстинктивно вжалась в себя, закрывая уши. И снова — та же астральная волна, вышвыривающая меня обратно в реальность. Я резко вскочила на ноги, озираясь. Вокруг никого не было. Тот же лес, те же холмы, то же безмятежное небо. Но теперь я понимала. Они знали. Они знали, где Бен. И они убьют его, если я не подчинюсь. Мне нужно вернуться в Египет. --- С вампирской скоростью я преодолела расстояние, отделявшее меня от того, что я когда-то считала своим убежищем. Оказавшись у знакомых ворот, я замерла. Если бы моё сердце билось, оно бы выпрыгнуло из груди от ужаса и отчаянной надежды. Я безумно любила Бена и его семью, но именно я привела к их порогу смерть. Я медлила, сомневаясь, стоит ли переступать этот порог. Но выбора не было. Земля расступилась. "Дверь" открыл Амон. Его бардовые глаза метнули в меня молнию чистого, неподдельного презрения, но он молча отступил, пропуская меня внутрь. — Дитя моё! — Кеби, пахнущая розмарином и чем-то тёплым, домашним, бросилась ко мне и обняла так крепко, как только могла. — Мы так волновались! — Я должна… мне нужно… — я пыталась собраться с мыслями, подобрать нужные слова, но тут в нос ударил знакомый, самый дорогой запах на свете. Только сейчас я различала в нём ноты мёда, солнца и тепла очага. — Эл, — его голос пронзил меня насквозь, парализовав на месте. Вот он. Мой любимый вампир. Жив. Здоров. Не тронут. Мгновение — и он уже рядом со мной, его прохладные губы находят мои с такой стремительностью и страстью, что у меня перехватывает дыхание, которого у меня нет. Кеби тихо ахнула, а Амон, кажется, лишь закатил глаза. Я жадно отвечала на поцелуй, желая, чтобы этот миг длился вечно, но долг и страх заставили меня отстраниться. — Мне нужно тебе сказать, — начала я, и в голосе моём звучала настоящая мольба. Но её оборвал глухой, тяжёлый стук сверху. Будто кто-то бросил что-то увесистое у нашего "порога". Все замерли. Амон, нахмурившись, поднялся наверх и вскоре вернулся. В его руках была изящная, небольшая коробочка из тёмного дерева, искусно оплетённая сложными узорами из светлой соломы или лозы. Она выглядела как дорогой, изысканный подарок. Но мой волчий нюх уловил нечто иное. От неё веяло холодом. Леденящим, могильным холодом. Я инстинктивно сжала руку Бена, и он ответил мне тем же. Всё семейство замерло в напряжённом ожидании. Амон медленно, с какой-то странной, почти церемонной осторожностью, приподнял крышку. Прошла секунда.Другая. Его лицо,всегда такое невозмутимое, вдруг исказилось. Бардовые глаза расширились, наполнившись таким ужасом и шоком, что мне стало холодно. Он буквально выронил коробку из рук. Вампиры не роняют вещи. Никогда. Но он уронил. Коробка с глухим, кощунственно громким стуком ударилась о пол. Кеби тихо охнула, её взгляд метнулся от лица мужа к нам с Беном, полный немого вопроса и нарастающей паники. Бенджамин… он буквально побелел. Его пальцы разжали мои, и он отступил на шаг, потом на другой, лицо его стало маской ужаса и неверия. Сердце у меня ушло в пятки. Я, не помня себя, сделала шаг вперёд и заглянула внутрь. И увидела. Увидела то, о чём давно догадывалась, но боялась спросить. То, что навсегда хоронило наше прошлое и калечило будущее. В коробке, уложенная на бархат, словно драгоценность, лежала голова Тии. Её тёмно-каштановые волосы были уложены с безупречной аккуратностью, густые ресницы бросали тень на щёки, а широко распахнутые багровые глаза смотрели в никуда с немым укором. Это был не просто трофей. Это было послание. Приговор. Теперь ничего нельзя было исправить.