Чудо сумеречного мира

Стихотворение, написанное чужой рукой на пожелтевшем листке, оказалось пророческим. Я перечитывала его снова и снова, и каждое слово отзывалось во мне ледяным эхом: «Я уйду из этой жизни. Я уйду и не вернусь…» Вы когда-нибудь задумывались о том, что такое случайность? Непредвиденная встреча, нежданный звонок, мелкая оплошность, что оборачивается катастрофой… Или же это лишь тонкие нити судьбы, сплетающиеся в узор, который мы не в силах разглядеть? Мы, люди, боимся того, чего не понимаем. В древности жгли на кострах тех, кто был иным, кто вызывал страх своим непохожеством. Мы и сейчас боимся — тихо, глухо, внутри себя. Боимся необъяснимого. Боимся случайностей, которые вдруг переворачивают всё с ног на голову. Со мной случилась именно такая случайность. Она навсегда разделила мою жизнь на «до» и «после». Меня звали Елизавета. Я была самой обычной девушкой — ученицей одиннадцатого класса, пианисткой с самыми что ни на есть заурядными мечтами. Моя жизнь не была сказкой. Родители развелись, когда я была совсем маленькой. Мама уехала в столицу, строить новую жизнь, новую карьеру, копить на квартиру, чтобы когда-нибудь забрать меня. Я осталась с бабушкой и дедушкой в тихом провинциальном городке. Отца я видела редко, его образ тускнел с каждым годом, оставляя после себя лишь горький осадок невыплаченных алиментов и материных слёз. Каждый его редкий звонок заканчивался скандалом. Я чувствовала себя разорванной на части, вечной яблоком раздора между двумя мирами. Внешне я была ничем не примечательна. Высокая — метр шестьдесят девять. Темно-русые волосы, обрезанные до лопаток в угоду практичности. Кругловатое, «девичье» лицо со смугловатой кожей — дань татарским корням со стороны отца. Большие карие глаза, которые, как говорила бабушка, были слишком печальными для моего возраста. Губы тонкие, и перед каждым концертом мне приходилось подрисовывать карандашом контур, чтобы они казались выразительнее на сцене. Длинные пальцы пианистки с ровными, аккуратными ногтями. Тело… Тело меня не всегда радовало. Оно было мягким, немного полноватым, с упрямым животиком, который отказывался уходить, несмотря на все упражнения. Но в нём была сила — крепкие мышцы пресса и рук от многочасовых занятий за инструментом. У меня были друзья. Были и те, кто меня недолюбливал. Была и первая, невероятно болезненная и безответная любовь к мальчику из параллельного класса. Из-за той старой раны, оставленной отцом, я не могла просто подойти и заговорить. Я боялась быть брошенной снова. Пока все мои одноклассники гуляли парами, я оставалась в одиночестве, прячась за стопками нот и книг. Иногда мне казалось, что на мне лежит печать какой-то чужой печали, словно меня сглазили. Бабушка лишь отмахивалась, называя это глупостями. Мне было семнадцать. Майская жара висела над городом, пахло сиренью и асфальтом. Впереди были выпускные экзамены, переезд в "не резиновую", философский факультет (все говорили, что у меня склонность к психологии и глубокому мышлению), концерты… Впереди была вся жизнь. Но случайность распорядилась иначе. Седьмого мая 2019 года, за день до моего восемнадцатилетия, я умерла. Было ли это случайностью? Не думаю. Вопрос не в том, как или зачем меня убили. Вопрос в другом — зачем нам вообще жить? В чём смысл этого всего? Египтяне верили, что смерть — это не конец, а лишь начало пути. Теперь я знаю, что они были правы. Я считала, что главное предназначение женщины — продолжение рода. Но я не чувствовала в себе этого. Я не умела нянчиться с детьми, не понимала, как с ними говорить, меня раздражали их капризы. Я была единственным ребёнком в семье, и хотя у меня были двоюродные братья, все они были старше и казались существами с другой планеты. Но какое это теперь имеет значение? Потому что, умерев, я не исчезла. Я осталась в этом мире, но я больше не была Лиза. Я больше никогда не буду прежней. Смерть оказалась не концом. Она оказалась дверью. Дверью во что-то неизмеримо большее. И я сделала свой первый шаг в эту новую, пугающую и бесконечно прекрасную вечность. Моя старая жизнь осталась позади, вместе с девичьими тревогами, несыгранными сонатами и несбывшимися мечтами. Теперь меня ждало нечто иное. И начало этого «иного» было окутано тьмой и болью, которая была слаще любой известной мне радости.