Чудо сумеречного мира

— Нет, мам… Я к ним не ездила, — мой голос прозвучал слабо и виновато, будто уличённая во лжи маленькая девочка. Ладонь, сжимавшая телефонную трубку, взмокла. Тот злополучный звонок отца не сулил ничего хорошего. И, как всегда, нашёлся «доброжелатель», который сдал меня с потрохами. — Я тебе тысячу раз говорила — не бери трубку, когда он звонит! — голос матери не просто кричал, он визжал, метался в динамике, и каждый звук впивался в барабанные перепонки острыми, зазубренными иглами. — Ты совсем обнаглела! Совсем мозга не включаешь! Я тут горбы гну́, а ты… Я не перебивала. Просто отстранила трубку от уха, предоставив тонкому пластику впитывать весь этот яд, всю эту накипевшую боль. Я слушала ровно до того момента, пока на том конце провода не начался новый, знакомый до слёз виток — мамин плач, переходящий в истерику. Тогда я беззвучно положила трубку. В ушах ещё несколько минут стоял навязчивый гул. Я понимала. Конечно, понимала. Она работает без выходных, пашет на двух работах, пытается вытянуть нас обеих из этой серой, затягивающей ямы. Но с тех пор, как в её жизни появился Алексей, этот её «кавалер» с масляными глазами и прилипчивыми руками, её внимание, и без того дефицитное, стало безнадёжным дефицитом. Раньше она приезжала каждый месяц — мы ходили в кафе, болтали, она гладила меня по волосам. Теперь её визиты стали редкими, короткими, будничными. Я уже не маленькая девочка, но внутри всё равно оставалась той самой девочкой, которой остро, до физической боли, не хватало простого материнского тепла. Разве справедливо, что взрослые, обожжённые жизнью, вымещают свою боль на детях? Разве нормально, что ребёнок становится громоотводом для всех их несбывшихся надежд и сломанных судеб? По-моему, нет. Но для меня это стало привычным фоном, назойливым шумом собственной жизни. На часах било без пяти минут восемь. Пора было бежать. Схватив со стула потрёпанную сумку, я попыталась проскользнуть в прихожую, но бабушка, сидевшая в кресле с вязанием, остановила меня тяжёлым взглядом. Её голубые, выцветшие от возраста и бесконечной усталости глаза смотрели на меня с бездонной грустью. За последние пять лет наши с мамой стычки стали её постоянной, изматывающей пыткой. — Ты же понимаешь, она для тебя старается? — спросила она тихо, и в её голосе звучала не просьба понять, а мольба о перемирии. Её взгляд словно спрашивал: «Детка, как ты только всё это выносишь?» — Да, я знаю, — буркнула я, с отвращением натягивая неудобные лаковые туфли. В нашей школе царил жёсткий, почти армейский дресс-код, который, по иронии, никто не соблюдал. Кроме нас, учениц старших классов. Нам было предписано носить исключительно чёрное с белым. Моя униформа состояла из чёрных трикотажных брюк, мешковатой белой блузки, старой кофты на пуговицах и этих дурацких туфель. Всё, как всегда. Уныло и безлико. — Тогда не принимай всё так близко к сердцу, — мягко, но настойчиво произнесла бабушка. И в этот миг во мне что-то надломилось. Горячая, густая волна ярости подкатила к горлу, сдавила его. Возможно, виной был предательский переходный возраст, но в тот момент я буквально кипела изнутри. — Хорошо! — сипло, почти по-звериному выдохнула я, единственное слово, которое смогло вырваться наружу, и резко захлопнула дверь, выходя на лестничную площадку. Спустившись на лифте, я вышла на улицу. Воздух майского утра был густым и сладковатым от пыли, поднятой машинами. Астматикам в такую погоду приходилось несладко. Пройдя мимо троллейбусного кольца, я свернула на узкую, утоптанную тропинку, по которой гуськом, словно колонна теней, брели на смену рабочие с патронного завода. Усталые, с потухшими взглядами, уставленными в асфальт перед своими кирзовыми сапогами. В них я с щемящей тоской видела отражение собственного будущего — такое же серое, безысходное, лишённое всяких проблесков. Казалось, сама судьба готовила нас к тому, чтобы сменить школьную форму на такую же просаленную спецовку и влиться в этот безрадостный поток. Наверное, именно поэтому некоторые из нас так отчаянно мечтали сбежать отсюда. Я — в первую очередь. Моим главным якорем спасения была Катя. Невысокая, гиперактивная рыжеволосая девочка-сорванец, с россыпью веснушек на носу и глазами цвета молодой листвы. Она всегда была готова подставить плечо, хотя порой её поддержка была похожа на ураганный ветер, сметающий всё на своём пути. В школе моё внимание, как и всегда в последнее время, притягивал к себе Кирилл. Парень из параллельного класса. Высокий, под метр девяносто, с угловатыми плечами и осанкой, не свойственной нашей пацанве. Его волосы были чёрными, как смоль, кожа — алебастрово-бледной, а глаза — бездонными, тёмными, словно две глубокие проруби в зимней реке. Все мои робкие попытки заговорить с ним разбивались о каменную стену собственной неуверенности. Мне оставалось лишь одно — украдкой наблюдать. Хотя в последнее время и это зрелище стало вызывать тревогу. Он связался с той самой компанией — старшеклассниками, от которых несло перегаром и дешёвым табаком, которые крутились с девицами лёгкого поведения. Хоть сам он и не курил — астма не позволяла. Странно, но даже горький опыт прошлой неразделённой симпатии меня не останавливал. Тогда объект моих вздохов, чтобы отвязаться, публично обозвал меня «наркоманкой» и послал подальше. Катя тогда жестоко отомстила. На следующее утро он нашёл в рукаве своей куртки живого, шевелящего усами жука-оленя, подсунутого моей рыжей мстительницей. Я была бесконечно благодарна ей за эту мелкую, но такую сладкую месть. После уроков, как обычно, были занятия по фортепиано. Я заигралась, засиделась в консерватории, и на обратном пути совершенно не рассчитала время. На улице уже давно сгустилась настоящая, почти осязаемая темнота. Дорогу домой освещали лишь редкие, тусклые фонари, отбрасывающие на асфальт жёлтые, размытые круги. Воздух стал холоднее, и в нём плыл странный, сладковато-гнилостный запах опавшей листвы и сырости. Откуда-то из густого мрака доносились настораживающие шорохи — то ли ветер играл в кустах сухими листьями, то ли кто-то шёл за мной по пятам, стараясь заглушить шаги. Почти добежав до своего подъезда, я краем глаза уловила стремительное движение. Неясная тень, смазанный силуэт, промелькнувший с нечеловеческой, пугающей скоростью. Сердце ёкнуло и замерло. «Показалось, — судорожно попыталась убедить я себя, сжимая ремень сумки до побелевших костяшек. — Просто устала. Нервы. Показалось…» Я зашагала быстрее, почти побежала, слух напряжённо ловил каждый звук. Но не успела. Из-за спины на меня накатила стремительная тень, и чьи-то руки, холодные и нечеловечески сильные, впились в мои плечи, резко притянув к себе. Я успела мельком различить лишь очертания высокой, мощной фигуры и бледную кожу в отсвете луны. А потом — адская, разрывающая боль в шее. Чужие клыки, острые как бритва, с лёгкостью пробили кожу, вонзились в плоть, в жилы. Я попыталась закричать, но из горла вырвался лишь сдавленный, хриплый стон. Моё тело вдруг стало чужим, тяжёлым, парализованным. Я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, лишь чувствовала, как этот… этот монстр… с жадностью припал к моей шее. В звенящей тишине ночи было слышно его низкое, похожее на дикий рык сопение, утробное урчание и жуткий, булькающий звук — звук глотания. Какой же он сильный! Его хватка была подобна стальным тискам. Мысль пронеслась обречённая и ясная: сегодня я не вернусь домой. Не услышу ворчание бабушки, не перекинусь парой слов с Катей по телефону. Меня накрыла волна чистейшего, животного ужаса. Паника, леденящая душу. Невыносимый шок. Последнее, что я ощутила, — это тёплый, медный вкус собственной крови на языке и всепоглощающую, пожирающую всё тьму. А потом пришла новая боль, в тысячу раз страшнее первой, выворачивающая наизнанку, и сознание окончательно провалилось в пустоту.