Ушки, торчащие из-под шапки

      Холодный, принизывающий ветер надувал треугольные паруса, колыхал ванты, шелестел по деревянной обшивке корабля. Нос судна то и дело задевал небольшие плавающие льдины, отчего тишину первых сумерек периодически нарушал тревожный и жалобный скрежет. Вдруг над палубой разнесся низкий мужской голос, и ему тут же вторил топот нескольких ног.       — Эй, капитан! Кажется, в сети что-то попало! Что-то тяжелое.       — Тяните, собачьи отродья! Поднимайте! Я хочу видеть, что на этот раз угодило в мои руки!       Шелест… Шорох… Или шепот?..       А какая разница? Все одно. Шипение всюду, шипение везде. Бездушное и монотонное, как счет бессмысленного теперь времени. Воронья Высота шипела, вьюжила, заметала все следы живого. Она остужала, высасывая тепло, отнимая жизнь. Неужели ей мало? Неужели она еще не насытилась алой горячей кровью? Но нет: сколько могла забрать — уже забрала. А эта жизнь ей уже не по силам. И пусть холод омывал это неподвижное тело, пусть ветер трепал эти огненные нити волос, пусть камни жаждали стать усыпальницей этой воительнице — не в этот раз. Не сегодня.       Поморщившись, Тауриэль открыла глаза. Какое-то время все плыло, но вскоре белая дыра вверху стала вполне различима, чтобы понять, что произошло. Голова гудела, а побитое тело ныло, что снова подтверждало догадку. Лежа на ледяных развалинах и отстраненно глядя на маленькие белые снежинки, проникающие сквозь прореху в потолке и падающие на лицо, девушка словно забылась. Нужно было вставать, нужно было бороться за свое существование, нужно было жить. Да только жизнь теперь представлялась какой-то ущербной и никому не нужной. Не нужной ей в первую очередь.       Задувавший сюда ветер шевелил волосы, слабо трепетавшие у висков, отмораживал давно продрогшие пальцы, и даже дыхание утратило белые облака пара, став каким-то бесцветным и холодным. Губы посинели и перестали шевелиться — да эльфийка и не пыталась заговорить. Едва чувствуя на коже медленно танцующие снежинки, она немо взирала на неровный круг серого неба, не думая ни о чем. Вся прошлая боль притупилась, эмоции утихли, утратили свою остроту и важность.       Погиб…       Одна… Теперь и навечно одна.       Снег все падал, а Тауриэль все лежала, забыв и про избитое тело, и про сожженную душу.       И что теперь? Что дальше? Как было бы, наверное, приятно остаться здесь навсегда. Забыться и просто уснуть. И чтобы больше ничего не ощущать, ничего не помнить, ничего не желать. Ни о чем не жалеть. Но время шло, а сон все никак не приходил — наоборот, чем дольше Тауриэль лежала на камнях, тем явственнее ощущались все тяготы реальной жизни. Жизни не придуманной — той, что всегда рядом, той, что бежала по венам и что вдыхалась вместе с воздухом, той, что обжигала легкие и пробирала до костей. И эта жизнь пока что не спешила никуда уходить.       Закрыв глаза, Тауриэль наконец попыталась потянуться, но волна боли от многочисленных ушибов тут же прокатилась под кожей, а из груди вырвался несдержанный тихий стон.       — Больно… — еле шевеля губами, прошептала она.       Так странно, но за эти несколько минут, что она безмолвно созерцала пробитый потолок, разум будто бы ослаб, утратил былую быстроту и живость. Мысли приходили неспешно и как-то издалека. И даже осознание недавней потери не казалось таким уж непереносимым. Оно словно было где-то не здесь, не с ней. Будто другая она едва-едва успела полюбить, и совсем уж чужая она потеряла эту любовь, не успев толком ту распробовать. Вся эта битва, все эти смерти, это изгнание, эти потери… Все это было давно. Все это было неправдой. Чьей-то глупой шуткой. Совсем не смешной шуткой. Этого не было. Этого не могло быть. И единственное, что было реально — это сизое туманное небо, под которым все едины, и падающий немой снег. Он просто падал, и не было в этом ни тайного знака, ни подсказки свыше, ни невидимой поддержки, ни судьбоносного знамения. Снег просто падал. Тихо, не спеша, безмолвно. Просто падал. А по щекам просто текли слезы.       Тело болело и ныло, заставляя поверить в то, что его обладательница все еще жива. Заставив себя вспоминать, Тауриэль осознала, что эти травмы она получила не на поле битвы — та оставила иные следы… Мысли потекли дальше, поднимая из омута памяти острые отголоски жестокой реальности. Каждый образ, каждое воспоминание снова и снова резали душу заживо, но мгновением позже вновь приходило ощущение нереальности и такой вязкой пустоты, что казалось, не так уж это и страшно — вспоминать. Вот она неподвижно и очень долго сидела возле мертвого тела, вот пришли его товарищи и унесли своего павшего друга, вот она поднялась и побрела прочь от этих проклятых развалин, а вот… Что же было потом? Потом нога ступила на неустойчивый камень, тот зашатался, обвалился, утягивая за собой соседние глыбы, а заодно и не захотевшую вовремя среагировать девушку. Тело онемело от сильного удара, а гаснувшее сознание перед тем, как укутаться тьмой, уловило стук сыплющихся каменных обломков.       Итак, не имея ни цели, ни причины, Тауриэль медленно поднялась на ноги и, придерживаясь за стены, зашагала в сторону выхода. Очень скоро она покинула ледяные руины, все так же медленно и скованно двигаясь вперед. Куда именно вперед — не важно — просто вперед. Холодный ветер подгонял в спину, заползая под порвавшуюся местами одежду, не способную согреть. Он трепал яркие длинные волосы, будто призывая поиграть, но те лишь безвольно подчинялись ему. Сколько она шла? Вечность или не более четверти часа? Она не знала. Она даже не заметила, как оказалась в Дейле. Она не поняла, что проходит улицы одну за другой, не осознала, что невольно движется к Одинокой горе. Она не слышала, как вокруг выжившие люди готовились сражаться за свою жизнь с новым врагом — зимой. Реальность стерлась, растеклась, размылась. Как вдруг…       — Тауриэль, — эльфийка вздрогнула, когда ее локтя коснулась мягкая теплая ладонь. Не спеша обернувшись, она увидела девушку, которую впервые встретила в доме Барда — Сигрид, кажется. Та несмело сжимала ее руку и отчего-то глядела внимательно и как-то сопереживающе. — Что с тобой случилось? Ты будто едва жива.       — Как ваш отец? Как твои брат с сестрой? Никто не погиб? — спокойно произнося слова, спросила Тауриэль.       — Нет. Все, к счастью, живы.       — Это хорошо.       — Но… — Сигрид колебалась, боясь предположить, что же могло так сильно изменить эту малознакомую, но сыгравшую важную роль в ее жизни молодую женщину. — Куда ты направляешься? Домой?       Ответом послужило тяжелое молчание. Тауриэль не привыкла кому-либо открывать собственное сердце — да и зачем? Видя, что что-то не так, но понимая, что сделать ничего не сможет, Сигрид в сердцах выпалила: «Подожди, пожалуйста! Только не уходи никуда! Я сейчас!» — и убежала прочь.       Исчезла так же внезапно, как и появилась. Исчезла, оставив после себя облако сомнений и терпкий привкус горечи. Чего ждать? Хотя… ждать… Пожалуй, время — это единственное, чем бессмертная дочь Илуватара теперь владела безраздельно.       Через несколько минут из одного из разрушенных домов вышел высокий темноволосый мужчина, а позади спешила и сама Сигрид. Тауриэль не знала, кто это, но интуитивно догадывалась. Меряя дорогу большими шагами, Бард приблизился к замершей эльфийке. Быстро окинул взглядом незнакомку: продрогшая, еле живая, измотанная и явно настрадавшаяся, но, несмотря на все это, та не спешила обнажать свои слабости — лишь пустой взгляд выдавал, насколько ей плохо.       — Моя дочь сказала, что это ты их спасла из горящего Эсгарота, — подал голос Бард. — Прошу тебя, прими мою безграничную благодарность.       — К сожалению, причина, приведшая меня в Озерный город, была иной природы. Тебе незачем меня благодарить.       — Что бы ни привело тебя туда, ты спасла мою семью, — Бард слегка склонил голову. — Этого достаточно.       — Что ж, береги их, — с этими словами Тауриэль повернулась было уходить, но снова чужая рука — на этот раз крепкая и сильная — ее остановила.       — Куда ты пойдешь? Обратно в Лихолесье?       — Нет.       — Тебе есть куда идти?       — Нет…       — Тауриэль, прошу, — прошептала замершая рядом Сигрид, — останься с нами. Ты погибнешь одна. Наступает зима!       — Это правда, — Бард еще крепче сжал тонкую холодную руку. — Нам тоже придется тяжело, но вместе у нас больше шансов пережить зиму, чем в одиночку. Оставайся. Так я смогу хоть как-то отплатить тому, кому обязан всем.       — Ты мне ничем не обязан, — повторила Тауриэль, но уже не так уверенно, как прежде.       Конечно, можно было сколь угодно обманывать себя, но она сама прекрасно понимала, что, оказавшись без дома, без еды, без средств к существованию, в преддверии наступающих холодов, у нее мало шансов выжить. Точнее, их почти нет. Остаться в Дейле — пусть и разрушенном, но все же заселенном — единственная возможность не околеть где-нибудь на безлюдной дороге, точно выброшенная на улицу собака. И все же, принять предложение означало остаться непереносимо близко к тому, что необходимо было забыть. Иначе… слишком больно, слишком тяжело… Слишком…       Но выбора не было, как и не было просвета в затянутом серым туманом будущем. Все зыбко, эфемерно, бесплотно. Но даже так, полученные раны были вполне реальны, кожа изнемогала от нещадного холода, организм требовал еды, жаждал тепла и защиты, а тело хотело жить. Хотело, невзирая ни на что.       — Ну что, согласна остаться с нами? — видя, что его собеседница колеблется, вновь спросил Бард.       Тауриэль не ответила, опустив голову, но мужчина и так все понял. Взяв у проходившей мимо старушки сверток ткани — единственное, чем люди пока что могли помочь друг другу, — он набросил его на тонкие подрагивавшие плечи, а через несколько секунд Тауриэль ощутила, что впервые за долгое время действительно согревается.