Не заигрывайте со мной, Скворцов!

Утро выдалось неудачным: невыносимо болела голова и почему-то ломила шея. Вероятнее всего, меня просто-напросто продуло, когда я на всех парах спешил к Щурину в надежде пересдать зачет. К моему огромному сожалению, в этот день пары пропускать было нельзя, ибо одно из занятий на сегодня ведет стажер, обещавшийся пожаловаться ректору на мои прогулы и наплевательское отношение к учебе. Несмотря на плохое самочувствие, я наспех позавтракал, проглотил обезболивающее и с горем пополам добрался до университета, где меня уже ждал Артем. - Ну, как сдал? – брякнул Артем, садясь рядом со мной на подоконник. Окно явно держалось одними молитвами деканата, поэтому я осторожно подвинулся, чтобы рама не вылетела со своего законного места на головы студентов. - Четверка, - довольно ответил я, скрестив на груди руки. – Готовь реферат. Нужно сказать, эта четверка досталась мне даже легче, чем я предполагал, ибо сделать что-то руками всегда легче, чем головой. Вчера, наверное, я исчерпал всю удачу, что была предначертана мне судьбой, но оно того стоило. - Секретом поделишься? – процедил сквозь зубы парень и спрыгнул с подоконника, когда я отказался открывать ему свои карты. Бесспорно, если бы не такая удача, я бы продул спор, да и к тому же вылетел бы из института, но, к счастью, все обошлось и вышло как нельзя лучше. И спор выигран, и четверка в зачетке. Ну, разве это не удача? Артем повернулся ко мне спиной, видимо, с горечью осознавая, что реферат ему для меня все-таки готовить придется. - Я занят, прости. Приехать не получится, - послышался голос преподавателя. Евгений Дмитриевич, разговаривая по телефону, открыл аудиторию и впустил группу. Как мне показалось, он был гораздо бледнее, чем прошлым вечером, а глаза опухли еще больше. Это вовсе не удивительно, ведь мы проговорили с ним почти полночи, а я к тому же еще и не выспался, из-за чего чуть не пропустил остановку. Но, нужно сказать, оно стоило того. Стажер вошел в аудитории и сразу же направился к столу. Усевшись, он откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул. Увидев меня и то, как я крадучись прохожу к своему месту, Евгений Дмитриевич махнул мне рукой, мол, «Проходи скорее!» и продолжил разговор: - Нет, кран в порядке, - раздраженно проговорил стажер в трубку, - ладно. Договорились. До скорого. Прошмыгнув к своему месту, я рухнул на стул и скинул вещи на пол. Пока копался в рюкзаке, краем глаза видел, как стажер устало обвивает голову руками и склоняется над своими бумагами. - Болезненно выглядите, - признался я, глядя на замученного преподавателя. Тот, усмехнувшись, поднял на меня взгляд. Увидев его красные глаза и темные круги под ними, у меня невольно возник вопрос о том, а спал ли вообще этот парень или всю ночь и оставшееся от нашего разговора утро просидел за компьютером? - Заработался вчера, - усмехнулся стажер. – Вот уж никогда не думал, что преподавание в институте так утомительно. Особенно удручает возня с бумагами. - Вам нужно отдохнуть, - сказал я то, что первым пришло в голову. - Согласен, - парень улыбнулся, глядя на меня. – Ладно, Скворцов, не утруждайте себя диалогом со мной и готовьтесь. Внезапно мне стало очень жаль этого парня. Он старше меня на пару лет, а уже замучен стажировкой и работой с документацией. Определенно ему стоит взять хоть пару дней на отдых, чтобы, наконец, выспаться и привести себя в порядок, потому что его глаза действительно приводят в ужас. - Что это было? – спросил Артем, когда уселся на свое место рядом со мной. - Что именно? - Ты с ним любезничал. - Не преувеличивай, - я выложил тетрадь и ручку из рюкзака, - я просто поинтересовался о его самочувствии. Банальная вежливость. - Нет, ты с ним любезничал! – усмехнулся Артем, - стой, а я знаю, как ты четверку свою получил! Точнее, как заработал… - Да пошел ты! – подхватив рюкзак, я пересел поближе к преподавателю, дабы слушать его лекцию, и подальше от Артема, чтобы не слышать его едких насмешек и завистливых подколов. Я внимательно слушал и записывал за стажером каждое слово, ибо пересдавать следующий зачет мне уже не позволят, а удача с краном или другой сантехникой может больше не улыбнуться мне. Стараясь не пропускать ни единого слова, я еле успевал записывать, и был готов уже включить диктофон, но Щурин пояснил, что тема второстепенна и записывать абсолютно все необязательно, поскольку в зачете на нее будут только намеки, а вопросов по ней – с гулькин нос. Немного расслабившись, я записывал уже с меньшим рвением, но все равно старался не упускать ни одного определения. - Не похож на гомика ведь, а? – неожиданно услышал я шепот позади себя. - Чего это не похож-то? Типичный гомик, - пояснил кто-то, - только посмотри на него. - Да нет, по нему прям сразу не скажешь, - шептал возмущенно второй. Отчасти было интересно о ком был спор, но я силился не отвлекаться и продолжал слушать лекцию, от которой устал уже сам преподаватель, потиравший виски. - Да по-любому он гей! – послышалось уже чуть громче. - Григорьев и Власов, выйдете из аудитории и не мешайте мне говорить в пустоту, а вашим одногруппникам расслабляться, - протянул Евгений Дмитриевич внезапно. Взглянув на часы, я понял, что от пары осталось всего ничего, но Щурин не успокоился, пока не выдворил спорщиков, что обсуждали за моей спиной чьи-то сексуальные предпочтения. В итоге под конец пары все просто сидели, а стажер еще и ворчал, говоря о безнравственности и морали. Когда же пришло время выдворить всех остальных, он вздохнул с большим облегчением и выгнал всех из аудитории словами «На раз вы все выходите, на два, если все еще здесь, садитесь на свои места. Раз…» - Скворцов, вы что, издеваетесь? – нервно усмехнулся Щурин, видя, как я переминаюсь с ноги на ногу, когда весь проход загородили вывалившие разом из аудитории одногруппники. - Я уже ухожу! – выпалил я и протиснулся поближе к выходу. Когда я уже, наконец, вывалился из аудитории или же меня просто выставили пинком, то заметил, что Артем уже ждал меня возле лестницы. - Я ж тебе говорил, что осторожнее нужно быть, - фыркнул парень, когда я подошел к нему и пошел вниз по лестнице, - слухи просто так не распространяются. - Ты о чем? – я искренне не понимал, к чему он клонит. - О голубизне Щурина. Внезапно я вспомнил о двоих спорщиках сзади меня и понял, о ком они все-таки говорили, и кого называли гомиком. - Есть доказательства? - Нет, но… - Тогда не сплетничай, а то тебе только к подъезду к бабкам, - я перебил его в надежде, что тема будет закрыта. - Тем более, какого черта меня должна интересовать его личная жизнь? - Но… - Пару отменили, - довольно констатировал я, видя на двери аудитории объявление, что пар не будет в связи с тем, что преподаватель на какой-то конференции. Не дав сказать ни слова Артему, я попрощался и побежал по коридору к выходу, дабы поехать домой и, наконец, выспаться. Стоя в маршрутке и держась за поручень, я думал о том, что Артем был прав насчет слухов, поскольку зачастую они не беспочвенны. Но разве можно поверить в то, что Щурин – гей? Это показалось мне бредом и полнейшей чушью, ведь пока стажер преподаёт в институте, он вел себя как нормальный гетеросексуальный мужик, любезничая с девушками, делая им комплименты и иногда даже подмигивая, пусть это и не нормально со стороны преподавателя. Несмотря на свое занудство, среди первокурсниц он пользовался популярностью, и те валили к нему в аудиторию толпами. - Бред какой-то, - повторял я в который раз, обдумывая сплетни и прокручивая в голове слова Артема. Проворачивая ключ в замочной скважине своей квартиры, я поймал себя на мысли, что несмотря на слова о незаинтересованности в личной жизни стажера, я все равно думал о том, есть ли у него кто-нибудь. Мною завладело любопытство, но в то, что он может быть геем, я не верил, поскольку помнил, как он отреагировал на мои глупые комплименты, сделанные в надежде на снисхождение. Мне предстояли выходные, которые я собирался провести сидя в кресле перед телевизором с пачкой чипсов в руке, обдумывая дальнейший план действий по удовлетворению своего любопытства. Решив, что ничего лучше, чем спросить в лоб, я все равно не придумаю, я тупо ждал звонка стажера, но телефон не будил меня снова и снова. Сам не понимаю, почему, но я каждый раз, засыпая, надеялся, что я проснусь от громыхающей музыки входящего звонка на мобильнике, но ничего не менялось и ждать становилось бессмысленно. В надежде спросить, случилось ли что-то и почему стажер так и не позвонил мне, я первым же делом по приезду в универ с утра направился в аудиторию к Щурину, где он сидел с какими-то бумагами и что-то напряженно черкал. - Евгений Дмитриевич, здра… - Скворцов, не сейчас, - он не дал мне даже поздороваться, перебив, - вы разве не видите, что я занят? И у вас сегодня нет моих пар, если вы забыли. - Не забыл. - Тогда не отвлекайте меня, - сказав это, Евгений Дмитриевич подхватил какие-то папки и документы и вынесся из аудитории, что-то бурча себе под нос. На этот день нашей группе действительно не поставили пары у Щурина, но я прекрасно видел, как он носился по коридорам, что-то ища, суетливо подписывая какие-то документы и раздраженно отмахиваясь он студенток. Вероятно, у него возникли сложности, иначе как объяснить то, что он не звонил мне, а в этот раз даже не поздоровался? Когда я пришел домой после трех пар, я не стал утруждать себя готовкой, как обычно это делаю, а просто заказал пиццу. Весь оставшийся вечер, который я провел перед телевизором, прошел впустую, ибо я не записал абсолютно ничего на сегодняшних лекциях и теперь мне придется брать у кого-то конспекты. На тот момент меня это вовсе не волновало, поэтому наевшись, я лег спать и проснулся от того, что мой телефон разрывается от входящего звонка. - Скворцов? - Вы сегодня были не в духе, Евгений Дмитриевич, - я машинально поднял трубку и узнал Щурина по голосу. - Простите, Кирилл. Был тяжелый день, - стажер глубоко вздохнул. Между нами повисла немая пауза, которую ни он, ни я, не знали, как нарушить. Я смотрел на часы и слушал их размеренное тиканье. Стрелки, показывающие половину второго ночи, казалось, застыли, и время тянулось нарочито медленно. Я вспоминал прочитанные мною произведения и то, что вообще можно обсудить с этим человеком, но в голову лезло лишь то, что давно меня интересовало: - Можно личный вопрос? - Нельзя, - резко ответил Евгений Дмитриевич. - У вас есть девушка? - Кирилл, какое это имеет отношение к вам? – возмутился стажер, - и если вы меня просто ни с кем не видели, то это не означает, что у меня никого нет. Хотя у меня действительно никого нет, если это вас так интересует. Я усмехнулся, удивляясь тому, как этот тип любит ломаться, уходя от ответа, но при этом вскоре отвечать. - Евгений Дмитриевич, как насчет кофе? - В каком смысле? - Что вы думаете насчет того, что бы сходить куда-нибудь выпить хорошего кофе и обсудить творчество Булгакова? - Заманчивое предложение, но нет. Булгакова мы можем обсудить и по телефону. - Вы слишком много работаете. Вам не кажется, что нужно отдохнуть хотя бы вечер? Мне все равно скучно вечерами, так почему бы не сходить со мной выпить кофе, подышать свежим воздухом? - Мне хватает открытого окна в спальне. - Но… - Так что там насчет Булгакова? Что вы думаете? Глубоко вздохнув и тяжко выдохнув горячий воздух, проникавший в открытое окно моей спальни, я предложил обсудить фантастику как средство осмысления реальности по произведениям Михаила Афанасьевича. Стажеру такое предложение явно понравилось, поэтому он сразу же высказал свое мнение и предположения насчет обсуждаемой нами темы. Нужно сказать, лекцию, которую я непроизвольно затеял, стажер читал с таким рвением и напором, с каким не читает их в институте. Я невольно улыбался и посмеивался, когда на каждое мое предположение и довод, Щурин находил два аргумента и факта, опровергающих мои слова. Он с огромным интересом доказывал мне мою неправоту, приводил сотни доказательств, ссылался на литературных критиков… По-видимому, стажер старался поставить меня в неловкое положение, но его рвение меня только веселило. Я слушал, как меняются интонации, как менялся его голос, когда он пытался доказать мне, что Булгаков в своих изображениях якобы реальной жизни часто доходит до абсурда, далеко уходя от фантастики. Пока стажер говорил, я пытался понять, какие эмоции он вкладывает в каждое свое слово, но ничего не приходило на ум – я словно пытался прочесть закрытую книгу. Несмотря на изменения в его голосе, его эмоции оставались для меня недосягаемыми. Я был не в состоянии даже предположить, что движет этим человеком – любовь к литературе или желание выставить меня дураком. Когда он с чувством удовлетворенности предложил мне идти вздремнуть перед учебой и положил трубку, часы показывали шесть утра. Нужно сказать, спать я так и не ушел, а вместо этого сварил себе кофе и погладил футболку, в которой намеревался пойти в университет. - Что ж ты за человек такой, Евгений Дмитриевич Щурин, - повторял я, стоя перед открытым окном. Я потягивал кофе и дышал грязным пыльным воздухом, который проникал в квартиру вместе с тополиным пухом. Духота стояла как на улице, так и у меня в спальне, и нигде не было спасения от этого тяжелого горячего воздуха. Я допил кофе и, отнеся чашку, умылся холодной водой. Мысли прояснились и я вспомнил о том, с какими намерениями дал номер своего мобильного Щурину. - Торт… Я проглотил комок, образовавшийся в горле, и услышал урчание в животе. Напрашиваться в гости к преподавателю было бы плохой идеей, поэтому я отогнал от себя надоедавшие мысли и отправился собираться на пары. Ждать маршрутку не хотелось, поэтому я пошел пешком, радуясь, что время еще довольно-таки раннее, и я успею прогуляться. Я вдыхал холодный воздух, перемешанный с выхлопными газами автомобилей, медленно плелся по тротуару с рюкзаком за спиной и думал о том, как было бы замечательно выпить сейчас кофейку в одной из тех кафешек, что открываются ни свет ни заря. - Доброе утро, Кирилл, - пробубнил Щурин, когда когда он неожиданно налетел на меня в дверях университета. - Доброе, - я усмехнулся, глядя, как преподаватель судорожно поднимает упавшие документы. - Извините, я спешу, - признался он и, обнявшись со своей папкой, побежал вниз по лестнице. - Да ничего, - улыбнувшись, я собрался было идти в свою аудиторию, как заметил на ступеньке какую-то бумажку, которую, вероятно, не поднял Щурин. – Евгений Дмитриевич! Я обернулся, в надежде, что успею его догнать и вернуть листок, который, вероятно, ему очень нужен, но он поймал такси и уехал. - Черт! – фыркнул я, глядя вслед уезжавшему автомобилю. Развернув листок потрепанной бумаги, я прочел то, что было написано от руки весьма каллиграфичным почерком: Ваш тривиальный флирт, ваш взгляд, ваш голос и походка, Ваш некрасивый почерк, грязная тетрадь, Вы сами так влечете, что ком в глотке И сердца стук не получается унять. Вы мой запретный плод, Вы мой подарок Ада. Я так боюсь Вас, но все равно хочу. И, не надеявшись Вас встретить среди смрада, Хоть и люблю, но все равно молчу. И этот институт, кишащий мразью, И эти люди; словно средь чужих Вы свой. Но не похоже, что Вы облиты грязью, Я свято верю, что Вы, Скворцов, другой. - Что?! – воскликнул я, не понимая, что происходит и почему вдруг в этих пафосных стихах прозвучала моя фамилия. Я силился читать дальше, уверяя себя, что это какое-то недоразумение, насмешка или просто однофамилец. Я не мог понять, почему кто-то пишет подобные стихи размером в лист формата А4, признается в любви бумаге, а не человеку. Строчки стихотворения воспевали любовь, ее могущество, но при этом настолько пафосно, насколько это было возможно, поэтому я просто пробежался глазами по всей странице и остановился на последнем четверостишие: Хочу я задыхаться Вашею любовью, Хочу не видеть свет за пеленой, Хочу я слышать Ваши наслажденья стоны И быть за Вами, как за каменной стеной. - Наслажденья стоны… - прошептал я, перечитав последние четыре строчки еще раз, и сложил лист бумаги, убрав его в карман. – Задыхаться… Черт.