Не заигрывайте со мной, Скворцов!

Я стоял на пороге квартиры, номер которой повторял про себя все время, пока поднимался по лестнице. Пребывая в воодушевленном состоянии, которое меня буквально окрылило, я бежал по лестнице, перелетая через несколько ступенек. Честно сказать, вспоминая прошлую ночь, я был абсолютно уверен, что с этим занудой мне больше не придется встречаться как минимум месяц. Я был убежден, что сдам. Когда я позвонил в дверь, я ожидал увидеть что угодно, но не Щурина, одетого в домашние тапки и растянутые футболку и шорты. — Ну, проходите, Скворцов, — держа в руках кружку, стажер отошел от двери, пропуская меня, — хотя я надеялся, что вы все-таки не найдете мой дом и мою квартиру. Я впопыхах стянул кеды и прошел в квартиру, и дверь была сразу же захлопнута хозяином. Тот стоял в коридоре и потягивал из кружки только что сваренный кофе, аромат которого явственно чувствовался еще в подъезде. Евгений Дмитриевич буркнул, что мне стоит раздеться и пройти в зал, а сам молча удалился куда-то вглубь квартиры. Нужно сказать, пахло в его владениях довольно приятно и, как оказалось, было довольно уютно. Как я и ожидал от такого нудного человека как Евгений Дмитриевич, в его квартире царили идеальная чистота и порядок. Пройдя в зал, я заметил лежащие на газетном столике билеты, которые, по-видимому, предназначались мне. Быстро прогнав в голове все, что учил прошлой ночью, я кинул рюкзак возле дивана и сел в кресло. — Итак, не будем терять времени, — устало произнес стажер, вернувшись в зал с той же чашкой кофе в руках, — тяните билет. Евгений Дмитриевич, усевшись на диван, расположился прямо напротив меня. Выбирая билет, я чувствовал макушкой, как стажер сверлит меня взглядом. Без сомнений, он до сих пор помнит тот самый глупый комплимент, необдуманно сделанный мною. — Ответ знаете? — спросил он, когда я прочел вопрос, написанный на билете, который вытянул. — Знаю, — неуверенно пролепетал я, не отрывая взгляда от билета. — Готовьтесь, — он расслабленно закинул ногу на ногу и продолжил пить кофе. Я взял со стола приготовленный для меня лист бумаги и вынул из кармана ручку. Нужно сказать, эту тему я знал неплохо, но и недостаточно хорошо, хоть и был готов ответить на вопрос, данный в билете. Строчку за строчкой я писал ответ и представлял, как мой язык путается при ответе и, я в итоге получаю тройку. Внезапно что-то прогремело, послышался гул, и Евгений Дмитриевич, отставив кружку, устало сорвался с места. Как мне показалось, шум доносился из кухни или из ванной комнаты, потому что он отдаленно напоминал шум воды. Я слышал, как стажер тихо бранит кого-то и чем-то постукивает. Когда Щурин вернулся, он был весь мокрый и с половой тряпкой в руках. — Я передумал принимать у вас зачет, Скворцов, — пролепетал замученно хозяин квартиры и, не обращая внимания на мое замешательство, спросил, — в сантехнике что-то понимаете? Перед глазами пронеслись воспоминания, как однажды мы с отцом на даче устанавливали унитаз. Криков было много, но унитаз тогда мы все-таки установили удачно, что признал и сам отец. — Кое-что только, по мелочи, — честно признался я, не понимая, чего хочет от меня преподаватель. — Мастер не едет уже третий день, а у меня на кухне кран прорвало. Если вы почините все быстро и качественно, поставлю вам четверку, — устало произнес Щурин, выжимая тряпку в стоящее неподалеку ведро. Я облегченно выдохнул, вспоминая, как одной тихой ночью в моей съемной квартире прорвало кран и мне пришлось самому его чинить. Будучи уверенным, что четверка у меня уже в зачетке, я взял тряпку и прошел на кухню, где из крана холодным потоком хлестала вода. Я перекрыл воду и, спросив инструменты, полез под раковину. Как оказалось, новый кран предприимчивый стажер уже приобрел, поэтому никаких проблем с починкой не возникло. Все время, пока я проторчал под раковиной, Евгений Дмитриевич что-то говорил, ругал мастера и ЖКХ. Казалось бы, взрослый мужик, а починить кран не может… Честно сказать, меня это весьма удивило, но виду я подавать не стал. Когда я уже закончил и вытер руки о поданное преподавателем полотенце, то заметил, что за то время, что я устанавливал кран, Евгений Дмитриевич разрезал торт и поставил чайник. — Золотые руки у вас, Скворцов. И зачем вам филология, — пропел преподаватель, стоя в дверях, — несите зачетку. — Спасибо, — я достал зачетку из заднего кармана джинс и подал ее преподавателю. — Честно говоря, — Евгений Дмитриевич сел за стол, поставил оценку и с улыбкой протянул мне зачетку, — я еще вчера решил, что нашел того, кто починит мне кран. Как видите, не ошибся, — он усмехнулся. — И кран починен, и деньги не ушли на ветер. Молитесь, Скворцов, что бы этот кран опять не прорвало. — Хорошо, — я натянуто улыбнулся и спрятал зачетку в карман. — Может, чаю хотите, а, Скворцов? — спросил стажер, глядя на меня снизу вверх, — да не тушуйтесь вы! Будучи не в силах отказаться от торта, я согласился. Как я потом узнал, торт был собственного приготовления и являлся чем-то вроде кулинарного эксперимента, когда Евгению Дмитриевичу было скучно. Разлив по чашкам кипяток и бросив по пакетику черного чая, преподаватель уселся на стул напротив меня и положил мне на тарелку кусок торта. Устало улыбаясь, он протянул мне чайную ложечку и откинулся на спинку, притягивая к себе кружку. Нужно сказать, только тогда я заметил его покрасневшие и опухшие глаза. Вероятно, этот парень слишком долго сидит за компьютером, что вовсе не удивительно для преподавателя в институте. Взъерошенные волосы только придавали ему еще более усталый и замученный вид. — И все-таки скажите мне, Кирилл, что или кто надоумил вас поступить на филфак, — выдохнул Евгений Дмитриевич, сделав очередной глоток. — А хрен его знает, — выпалил я. Я уминал за обе щеки торт и запивал его горячим чаем, видимо, забыв, в чьей квартире находился и перед кем сидел. Честно сказать, в тот момент я и думать забыл об этикете и о хоть какой-то субординации, но стажер услужливо вернул меня на место, кашлянув и строго на меня взглянув. — Скворцов, мы хоть и не в институте, но держите себя в руках, — он усмехнулся и откинулся на спинку стула. — Если честно, мне вас преподом тяжело воспринимать, — проглотив очередной кусок, признался я, — вы молодой парень, и у вас нет седины, морщин, вставной челюсти и хриплого голоса, а уже преподаете в институте. К тому же вы со своей миловидностью у нас всех студенток отбили. — Вы уже получили свою четверку, можете не стараться, — спокойно заметил Щурин, улыбаясь лишь уголком губ. — Я правда так думаю, а насчет всего остального, — в комнате повисла неловкая пауза, но, собрав всю волю в кулак, я продолжил. — Извините. Паника была, поэтому ничего лучше в голову не успело прийти. — Вас таких паникеров пол института, — звонко рассмеялся хозяин квартиры, — и все вы надеетесь, что я куплюсь. Хотя этим обычно девушки занимаются, поэтому от вас, Скворцов, я этого вовсе не ожидал. Но на первый раз я вас прощаю. — А глаза у вас действительно красивые, — пропел я в надежде в очередной раз увидеть, как смущается и выходит из себя этот закоренелый зануда. Взглянув краем глаза на стажера, я на свое удивление заметил, что тот совершенно спокоен. Евгений Дмитриевич смотрел на меня исподлобья, тихонько посмеиваясь и осторожно улыбаясь, будто сдерживаясь от того, чтобы не засмеяться в голос. От его пронзительного и прямого взгляда по спине пробежали мурашки. — Скворцов, не зарывайтесь. Сказав это, стажер рассмеялся и отставил чашку на стол. Видя, как меня передернуло от пробежавших по коже мурашей, он смеялся все громче и звонче, что-то проговаривая себе под нос и от этого еще больше заливаясь смехом. Его смех заполнил тихую и полупустую квартиру, когда преподаватель уже начал успокаиваться и утирать слезы. Честно сказать, в тот момент я вовсе не мог понять, что его так рассмешило, поэтому я смотрел на него, сидя в ступоре за столом и оставив торт. — Ладно, Скворцов, простите мне мой истерический смех, — Евгений Дмитриевич вновь принял свою привычную позу, скрестив руки на груди и пристально меня рассматривая. Не в состоянии понять, что произошло, я вновь принялся за торт, ощущая на себе взгляд этого парня. Я чувствовал, как тот внимательно и оценивающе смотрит на меня, слышал, как посмеивается, делая очередной глоток чая. Постаравшись не обращать внимания на странности стажера, я доел торт, и собрался было уходить, но тот отрезал еще кусок, попросив остаться еще хотя бы на четверть часа. Как оказалось, задержав меня в своей квартире за чаем, Евгений Дмитриевич хотел узнать, что делать, если кран вновь потечет, а мастер не едет. Просил показать, как и где перекрывается вода, хотя это знают даже дети, и ничего сложного в этом нет. Спрашивал, как часто нужно чистить трубу, чтобы не засорилась и прочее, и прочее, о чем знает каждый, но не он. Бывало, он спрашивал такую глупость, что складывалось впечатление, что он хотел лишь подержать меня у себя подольше, прикидываясь настоящим идиотом. Но, если честно, отвечать ему на все эти элементарные вопросы я был не против, ибо слушал он довольно внимательно и чуть ли не записывал за мной каждое слово. — Вот, это мой номер, — я протянул листок с набором цифр, который начеркал буквально за секунду. В тот момент я, возможно, необдуманно решил дать свой номер, дабы еще хоть раз посетить эту квартиру и поесть торта с заварным кремом. — Зачем это он мне? — искренне не понял тот, стоя на пороге квартиры и собравшись было спровадить меня. — Да мало ли, — я усмехнулся, — вдруг, кран опять сломается. А вы раз, и мне позвоните. — Я позвоню мастеру, — отмахнулся тот. — Да? Так где же ваш мастер сейчас? — я стоял с протянутой рукой, в которой держал сложенный вдвое листочек, выдранный из общей тетради. — Вдруг просто поболтать захотите, когда скучно станет? — Мне есть с кем болтать. И не нужен мне ваш номер, Скворцов, — упирался стажер, но видя, что я не сдаюсь, листок взял, — но он мне не нужен, ясно? — Конечно! — все во мне ликовало, я поправил рюкзак на плече и побежал вниз по лестнице, — до завтра! Перепрыгивая через ступеньки, я слышал, как стажер, смеясь, пожелал мне всего хорошего и хлопнул входной дверью. Я вынесся из подъезда и побежал через дворы домой, благо идти было недалеко. По непонятной мне самому причине, я думал только о том, как приду домой и съем торт, который стажер мне услужливо положил с собой, видя мое пристрастие к сладкому. Перед глазами стоял взгляд парня, а макушкой я все еще будто ощущал на себе его пристальный взгляд. В ушах звенел смех, и на языке чувствовался приторный вкус заварного крема, который я очень люблю. На ватных ногах я бежал домой, улыбаясь пустоте и иногда усмехаясь от неожиданно пришедших в голову мыслей. Добравшись до дома, я первым делом вскипятил чайник и доел тот большой кусок, положенный мне Евгением Дмитриевичем. Запивая чаем остатки заварного крема, размазанного мною по тарелке, я проникся глубоким уважением к кулинарным способностям стажера и обрел надежду, что кран не будет служить ему долго и праведно. Просить испечь такой торт специально для меня, было бы неправильно, но заявиться чинить кран и наесться им до отвала, да еще и взять с собой немного, было бы вполне нормально и даже очень хорошо. Уже лежа в кровати, я не мог перестать думать о том, что произошло и о том, как мне повезло. Хотя и понимал, что все это было тщательно спланировано хитрым стажером, но и понимал, что это сыграло мне на руку. Я засыпал с мыслью о том, как было бы замечательно, если бы у него почаще ломался кран. Я видел уже, наверное, третий сон, когда проснулся от пронзительного рева мобильного телефона, на экране которого высвечивался незнакомый номер. Часы показывали три, и я, с трудом разодрав сонные глаза, взял трубку. — Да, алло, — лепетал я тихо, — кто это? — Скворцов, я вас разбудил? — из трубки раздался знакомый голос. — Евгений Дмитриевич? — я усмехнулся, вспоминая, как стажер не соглашался брать мой номер телефона ни под каким предлогом. — Он самый. Мне просто стало скучно, и я решил набрать вас. — В три часа ночи? — Какое ваше мнение о трагедии «Фауст» Гете? — проигнорировав мой вопрос о времени, спросил Щурин. Между нами повисла немая пауза, я не знал, что ответить, или мне стоило вовсе повесить трубку и не разговаривать в три часа ночи с этим ненормальным. Определенно он был со своими странностями, и я знал это, протягивая ему номер, но я вовсе не ожидал подобного. Неловкая тишина, повисшая в разговоре, была нарушена его вопросом о том, так что же я все-таки думаю и читал ли я вообще это произведение. Создалось впечатление, что этот хитрый зануда несмотря на то, что сам передумал принимать зачет, все-таки устроит его мне прямо по телефону ни свет, ни заря. — Честно сказать, «Фауст» — одно из любимых моих произведений, учитывая, что читаю я не так уж и много, — я вовремя нашелся, потому что стажер вновь собирался спросить меня о том, имею ли я хоть какое-то понятие о трагедии или нет. — Мне кажется очень интересным то, что Гете построил всю структуру композиции на раскрытии важных философских вопросов, поиску ответа на них. Немного помолчав, стажер заинтересованно продолжил начатое и, видимо, вошел во вкус. — Но согласитесь, Гете при этом показывает нам страдания человека, находящегося в поиске этих ответов. Доктор Фауст воплощает в себе общественные мечты того времени, сильное всеобъемлющее желание познать тайну мира, истину. И в поиске этой истины Фауст подвергается различным испытаниям. — Согласен, — я выдержал паузу и продолжил, — в том числе Фауст испытывает на себе самое страшное, но в то же время прекрасное — любовь. Ну, или хотя бы ее подобие. — Вы считаете любовь испытанием, Скворцов? — голос парня звучал спокойно, но было ясно, что этот разговор ему интересен. — Да, Евгений Дмитриевич. Любовь — страшная сила, как говорится, — я усмехнулся. — Убивает в нас людей и когда в жизни ее с избытком, и когда не хватает. — А что же тогда любовь между Маргаритой и Фаустом? — Минутное влечение, похоть, — не боясь показаться громогласным, ответил я, — Маргарита была в его жизни лишь мгновенным увлечением даже несмотря на то, что он тяжело пережил ее смерть. Он понимал, что погубит ее, но и спасать от самого себя не спешил. — Что есть любовь для вас, Скворцов? — неожиданно спросил Щурин. Повисла пауза, и мы молча дышали в трубки. Я думал, не зная, что ответить, не зная, что все-таки есть любовь для меня. Вспоминал все книги, что прочел когда-либо, пытался понять, что было любовью для героев этих произведений и что есть любовь в моем понимании. Не найдя ничего лучше, я выпалил первое, что пришло в голову после долгого раздумья над ответом. — Чувство ответственности друг за друга, взаимоуважение, доверие. Я боялся показаться идиотом и старовером, ибо в моем понимании любовь была именно такой — основанной на уважении и доверии. Я боялся, что стажер подумает, что я лукавлю и это лишь «правильные» слова, которым когда-то учили учителя и родители, но ничего лучше мне в голову все равно не приходило, поэтому, не ответив вообще ничего, я бы показался еще большим идиотом, нежели сейчас. Щурин молчал, вероятно, обдумывая мои слова и уже представляя меня себе настоящим полудурком, любящим показуху и красивые слова. Я не мог решиться нарушить молчание, но вовремя сообразил, что делать и как прервать паузу. — А что есть любовь для вас, Евгений Дмитриевич? — спросил я слегка дрожащим голосом. Нужно сказать, я действительно волновался, боясь показаться дураком, боясь сказать что-то не то, боясь, что стажер вновь будет смеяться, а я в ступоре слушать его смех и не понимать, что заставило его так веселиться. Я терпеливо ждал, пока тот ответит, но, чего я вовсе не ожидал, с мыслями собрался довольно быстро. — Непреодолимое желание человека быть непреодолимо желаемым, — с уверенностью проговорил стажер. — Роберт Фрост, — прошептал я имя автора слов, забывшись. — Верно, Скворцов, — усмехнулся Евгений Дмитриевич. — Вы меня очень удивили, Кирилл. В хорошем смысле. Спасибо за разговор и до свидания. Вам ведь завтра на учебу. Я хотел было пожелать спокойной ночи, как вдруг услышал гудки — стажер положил трубку, не дав попрощаться. Определенно, этот парень со своими странностями…