Мы не можем летать, нам обрезали крылья.

Удивительно, как имена, какие-то слова или… что угодно может переменить жизнь. Отношение к человеку, событию, месту. Ко всему. Слово — вот истинный царь мира. Владеешь словом — по настоящему владеешь — повелеваешь судьбами. Один указ императора — и всё, чья-то жизнь уничтожена. Одно слово верного друга — и какая-то жизнь спасена. Действительно, сильнейшее оружие. И кто бы мог подумать, что глупышка Вандом сама себя своею же речью осознанно загонит в… Неважно. Важно — это идти по коридору не сгибая спины, головы не опуская, не спотыкаясь. Не падая. Промах, осечка, любая ошибка стоят жизни. Ладно бы, её — не такая уж и важная птица. Но жизней друзей и дочери. Она знала, что именно так должна была делать, и… Не пригодилась эта часть плана. В план же не входил обморок, верно? Дьявол.

***

Она приоткрыла глаза — перед ними были дрожащие ресницы и проскакивали искры. В голове, окутанной туманом, медленно рассеивались темнота и боль. Она всё ещё гудела — там, на дальних задворках сознания. И, наверное, всегда будет гудеть. Упавшие на лицо пряди кружевной сенью закрывали обзор. Стражница — Боже, почему она так сильно сгорбилась? — с хрустом распрямила затёкшую спину. Подняла (болезненное напряжение в шее) голову над плечами и увидела. Услышала. Распознала. Поняла. Комната. Полумрак. Железный клёпаный стол. Давящий на уши, но почти не различимый гул. Знакомый запах пустоты. Улыбка (усмешка). Дыхание. Она вдохнула раз, другой, успокаиваясь — если это вообще возможно. Вбирая в себя всю картину. Князь сидел напротив — неестественно белые зубы в приоткрытых губах. Тонких, как у вампира. — Ну здравствуй, — звонкая пауза, чтобы она могла оценить приподнятый подбородок и — *такой говорящий* — взгляд сверху вниз, — …«всесильная» стражница.

***

Левая нога у неё вдруг подвернулась, поехала по слишком гадкому полу, и девушка легко, без попыток удержать равновесие, скользнула вниз. Фобос — с неожиданно тяжёлым уколом в сердце — бросиля к ней. Быстро, даже слишком — а как же хвалёное хладнокровие? — ринулся схватить, задержать. Но недостаточно. Ему просто повезло. Если бы пленница действительно пыталась сбежать из-под его надменного конвоя, и это был настоящий манёвр, то ей бы удалось. По крайней мере, снова взять её под контроль было бы ох, как непросто. Он хорошо знал её способности. Но она просто упала. Фобос остро почувствовал, как отлегло от сердца. Он шумно выдохнул. Боже, он боялся её потерять. Боже!.. От этой мысли — уже в который раз — захотелось рассмеяться. Это так глупо. «Глупо…» — эхом отозвалось у него в голове. Фобос устало откинул голову назад, почувствовав холод камня даже сквозь гущу волос, и тяжело съехал по стене, к которой успел прислониться. Хорошо они сейчас смотрелись: поверженная стражница, лежащая в обмороке, и князь тьмы, беспомощно сидящий рядом. Оба — на полу. Он целеустремлённо вёл её в особую комнату (не обсужать же деловые вопосы в спальне) — и это было логично, но то, что происходило теперь, когда его пленница упала, казалось бессмыслицей. Он сидел рядом с ней — такой беззащитной, Господи! Почему это его волнует?.. — и не понимал, зачем вообще она была ему нужна. А нужна она была до дрожи, до ломоты, до одеревенения. Фобос вытянул по полу свои длинные ноги. Это были королевские ноги. Важные, «дорогие», если хотите. А её ноги не были королевскими. …Или были? Фобос наклонися к ней и нащупал пульс. Сбивчивый, но вполне ощутимый. И почти без удивления понял, что нет вокруг неё никакого силового поля. Стражница вся была в его руках. А он её не трогал. Не мог трогать. Не хотел трогать. Не мог позволить себе трогать. Его властное Высочество даже не обратил внимание, на то, как закусил губу. До крови — чтобы держаться. А зачем?! Кому это, собственно, было нужно, чтобы он держался?! И разве слушался он кого-либо, чтобы останавливаться на фактически ничём? Для кого он так старался? …Разве для Вилл? Он провёл тонкими, как у девушки, пальцами по её волосам, убрал спутанные пряди с её лба. У него внутри тоже сейчас всё было как-то спутанно. Нет, если бы он хотел заботиться о ней, то не стал делать. Всего того, что уже сделал. Не стал бы брать её силой, не стал бы убивать, не стал бы держать… в плену? Скорее, в собстеннм безграничном владении. И поднял бы с холодного пола. Лоб у неё был тёплый, почти горячий. Ощущение, от которого кровь снова ударила князю в голову. Прилила к паху. Он ведь хотел эту девушку. Хотел опять, хотел безоговорочно, хотел сильно. Так сильно, будто без этого у него могло остановиться сердце. И ВЕДЬ ОНА БЫЛА, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ПРЯМО ЗДЕСЬ. Прямо сейчас. Абсолютно его. В чём твоя проблема, Фобос? Почему ты просто не можешь — ты ведь делал так раньше! — утащить эту дурацкую девицу и трахнуть её?! В спальню, в гостинную, да, собственно, в любой свободный угол. Спокойно. Без всех этих грёбаных размусоливаний. И если там, в комнате, где он так и горел смесью страти и ненависти, как обыкновенный пошлый собственник, ему служило препятствием только одно — идиотское силовое поле. То здесь его не было. А что-то всё-таки мешало князю. Да ну честно. Это всё казалось ему самому таким идиотским. Сейчас казалось. Но и позже… Она непоправимо изменит его жизнь — почему эта догадка так и крутилась в ушах? Князь знал, что это так? Или просто хотел хотел этого?.. Хотел, чтобы она *стала* частью *его* жизни. Чтобы он всегда мог дотронуться до этих волос. Всегда, в люой момент, в каждую долбанную секунду. Как в детстве. «Любимая сестрёнка». А волосы у неё были такие же.

***

Что теперь делать, было не ясно. То есть нет, у неё был чёткий, намеченный, вырывавший с мясом из неё самой остатки какой-либо надежды план. Но она не представляла, как вообще теперь чего-то добиваться, что-то доказывать, занимать — конечно, не дминирующее, — хоть какое-то положение в диалоге. Хах. Как вообще возможно было добиться самого диалога?! Пальцы (то ли затёкшие, то ли, нахрен, отмирающие) покалывло. Она сглотнула. Голова опущена, взгляд — не отрываясь — в клёпаный стол. И не набирая воздуха в грудь, сказала: — У меня есть, что тебе предложить. Медным, размеренным тоном. Отрешённо и веско. Это называется безразличием. «Есть, что предложить»?! Серьёзно?! Это было смешно, нет, это было совершенно уморительно! Будь она Фобосом, непременно бы расхохоталась. Очевидно же, что она беспомощна и бесполезна. Особенно теперь, когда она сдала абсолютно все позиции этим идиотским обмороком. Он убъёт её. Или убъёт, или опять изнасилует. Скорее всего, тоже до смерти. — Посмотри на меня. Приказ, а будто просьба. …Почему он попросил? Его голос был таким же выжатым, бледным, как её собственный. Как будто Вилл одной фразой выбила из противника наглость, которой разило от него буквально только что. Зачем ей смотреть на него? Что ему даст её взгляд? Ощущение власти? Внимание?.. Но она не могла понять, нахрена ему нужно её внимание. Нахрена князю сдались её глаза. Нахена сдалась она. Поля не было, и никакими усилиями стражница не могла сгенерировать его. Не могла заставить себя даже попробовать. Все силы — телесные, магические — уходили едино на то, чтобы оставаться в сознании. Дышать. Насыщать своё тело меридианским воздухом достаточно, чтобы попросту не упасть лицом в стол. Она подняла голову. Воздух казался плотным, давящим, будто она двигалась в воде. И упёрлась взглядом в его глаза. В эти чёртовы глаза. Их так хотелось выколоть. Господь! Хотелось кричать. Бегать. Бежать. Бить или биться. Об стену. Совершенно самостоятельно. Что она может?! Боже, да совершенно ничего! — с надломом, со слезами. И вправду, зареветь бы. Она отчётливо поняла: ещё секунда — и слёзы потекут ручьём. И тогда она сдастся окончательно. Поэтому. Она заговорит. Только поэтому. Вдох. Отравиться бы этим воздухом. И он на самом деле казался ядовитым — пропитанным его дыханием. Им. Она всё ещё смотрела ему в галза. — Фобос, я действительно предлагаю тебе договор, — голосовые связки словно покрыты сталью. Голос медный, бесчувственный. А что она, блин, может чувствовать?! (Слишком много она может чувствовать). Уж лучше бы ничего. Он приподнял бровь. Медленно, с оттяжечкой, как будто приводил в движение излюбленный механизм. Наслаждаясь самим процессом. Вилл неприятно, с холодком на спине, поймала себя на осознании, что, скорее всего, вместе с бровью под столом у него поднималось и ещё кое-что. Это он озабоченный или уже она? Мерзко. И вдруг он ответил. Правда, если честно, это выглядело, будто он озвучивал собственную бровь. И, если честно, не ёжись Вилл от страха, она бы, пожалуй, засмеялась. — Ну, говори. Тебя никто не держит. — Он словно взял себя в руки, снова заулыбался. Но (она заметила) натянуто. — Интересно послушать. Боже. Боже! БОЖЕ! Её как окатило водой из ушата. Да, пока её план был единственным хоть-как-то-чёрт-возьми-возможным планом. Спасением, да, да, чёрт подери, да! И это именно она только что сидела и замирала, понимая, что ничего не выйдет. Но… выйдет? Никтоведь не отменял другой стороны монеты. Чтобы там не происходило у неё там в голове, решалась её судьба. Вилл собиралась продать — погубить, Господи! — свою жизнь. Едва ли не душу. Она всё также до одури бялась собственного решения. От него сводило шею и зубы, а пальцы напрягались до хруста. Оба молчали. Он ждал её ответа. Она тоже. Почему они всё время замолкали. Не диалог, а постоянное скатывание в паузы. Не договор, а глупая напряжённая игра в молчанку. И в гляделки, в придачу. Вилл почему-то казалось, что она его переглядит. И перемолчит. Фобосу, наверное, тоже. Фобосу, наверное, было очень интересно. Фобосу, наверное, было бы очень интересено. Если бы эта проклятущая — молчаливая, — сволочь, прежде, чем затевать всю эту чушь, дала ему. Да. Да, пусть его слышит хоть само Меридиаское небо, плевать. Он был прав и знал это. Она была у него в долгу. Хочешь, чтобы тебя слушали, так будь добра… ляг. А она, судя по всему, решила совсем наоборот. Всё перепутала, глупая стражнца. Она молчала. Причём молчала б е с п р и п я т с т в е н н о, просто потому, что ничего не говорила. Потому что этот её рот был закрыт. Абсолютно. Полностью. Закрыт. Блин, да он бы и сам отлично дал ей помолчать! Только… с отрытым ртом. Боже, этим ртом. Сидеть — просто так, без дела, изображая преспокойную надменность — становилось всё труднее. Поверженная стражница сидела перед ним с этим своим ртом, без какой-либо защиты, и возбуждала. Он уже так хотел её. Пожалуйста, сорвись со стула, упади на колени (они будут так изодраны, просто в кровь) и отсоси ему. Неужели она сама не видела, что это лучшее применение её губам?! Да, лучшее. Ведь она не стала бы целовать его, нет. Целовать Фобоса. Это же проявление — ведь точно, — нежности. А она не такая. Она обозлённая гордая и проигравшая. Вилл не стала бы приносить ему любовь. Он бы целовал и целовал её. Её губы были бы зацелованы сильнее, чем у последней проситутки. А язык бы окончательно истёрся. Если бы она сейчас его полцеловала. А если бы перестала, наконец, валять дурака, то давно бы уже оказалась между ним и матрацом, чёрт побери! …Но она не валяла дурака. В конце-концов, князь ведь тоже не идиот. Он внутренне закипал — в обоих смыслах. Но всё-таки ждал: потому что любой уважающий себя кот будет выжидать мышь, спрятавшуюся за комод, хоть до вечера. А уж потом Фобос отдерёт её так, что она не встанет. Никогда больше. Никогда, никогда в жизни. Он был готов с настоящего момента, с «прямо сейчас» и до скончания веков вдалбливать её в кровать. Ну, тянуло его к этой женщине! Безумно, как всё того же кота к валерьянке. Так сильно, что хотелось кричать. А вместо этого Эсканор любовался ею. Тонкая сеть чёлки у Вилл на левом глазу. Платье слегка сползло с правого плеча, оголяя почти целую ключицу. Боже, да ведь ключица — это нечто сокровенное. По-крайней мере, на Мередиане: очень интимная часть тела, то, что не показывают всякому. Ему захотелось прижаться к этой отчаянно бледой коже. И он вспомнил, что уже делал так. Делал так и делал это. Если говорить о сексе откровенно, просто как о сексе, о проадает смысл. О нём нужно говрить на полутонах, даже упоминать. Секс — что-то, досупное не каждому, не всегда. А ему, Фобосу, теперь досупное. Было доступное, до последних двух часов. Ох, дайте кто-нибудь сил не завалить её прямо сейчас прямо на этот стол. Он хотел сделать ей много-много детей, чтобы привязать, приковать невидимой цепью из неполоманных косточек. Чтобы доказать, что она его. Что принадлежит, что убежать не может, что сопротивляться… Чёрт, да сколько же это будет продолжаться?! Почему, скажите, он смотрел на неё и не видел — чувствовал, как свободна. Как недоступна. Как, когда он-таки будет иметь её на этом самом клёпаном столе, изойдясь от невыносимой ломки, она повиноваться не-бу-дет. Хоть он ей член до самых кишок засунет. Она вздохнула. Даже нет: набрала воздуха. Он следил — как-то маниакально, не отрываясь — за каждым её движением, полужестом. Слушал вдохи. Уж лучше бы это были вздохи. Ещё лучше — стоны. Дьявол. Князь не удержался и (аж досадно) сглотнул. Время тянулось, как резиновое. Как гутапперчиевое. Как ненастоящее. И великий Фобос, будто мальчишка, сидел и мечта за мечтой затаскивал в постель девушку, сидящую напротив него. Не столько стыдно, сколько глупо. И он глуп. И ситуация идиотская. И самое непростительное, что Вилл вот уже два, мать его, часа не насаживалась ему на… — Я готова отдаться тебе. Добровольно. И отдавться, пока ты будешь этого хотеть.

***

Словно лопнула внутри неё какая-та важная, просто жизненно необходимая вена. Артерия. Да, разорвалась, истекла кровью, забрызгав все сморщенные внутренности. Рванула так, что у Вилл до сих пор гудело в ушах. «Мама, Ваш сын прекрасно болен!»* Мама, твоя дочь прекрасно мертва. Пожалуйста, мама. Дай умереть. Нет. Решение было принято. Разве не в этом задача лидера? Принять правильное решение и — Господи, за что?! — не отсупаться от него. Ей ведь неспроста доверили Сердце Кондракара что-то больно отозвалось внутри, а потому что знали: есть в ней эта черта. Не сдаваться. Даже если для этого сдаться и нужно. Да уж, звучит мудрёно. Но в действительности просто, как десятичные дроби. Только в теории кажется мудрёным. Это просто значило, что в том момент, когда она приняла решение пожертвовать собой, «сдаться», она уже была в нём уверена. За время службы стражем разных миров она многому научилась. В частности — быстро, даже подсознательно, выстраивать стратегию, своеобразную многоходовочку — чтобы прийти к цели. Учитывая жертвы, риски и пограничные точки. И — она научилась стоять на своём. Не слушая подкупов и лживых слащавых прогнозов. Даже своих собственных. Что ты делаешь, Вилл? Следует плану. Она следует плану. Глаза князя распахнулись — Боже, неужели он так заинтересован?! — резко исчезла мерзкая слащавость. Он стал так же серьёзен, как она была напугана. Хах. Умение правильно расставлять приоритеты. — Так… — голос у него был какой-то слегка задушеный, с лёгкой несексуальной хрипотцой. — А с этого места поподробнее. Будь добра. Нет. Нет, серьёзно. С чего она решила, что так нужна ему? Да, может быть, это несколько, кхм, прикольнее, когда девушка под тобой не вырывается. Но она же столько за это хотела. За продажу самой себя в рабство?! В этом тоже есть какая-то логика. …А в ушах всё гудело и гудело. Это набатом звенели по ней колокола. Она сказала это. То есть, ну. Вслух. И, чёрт возьми, он заинтересован. Фобос готов с ней об этом поговорить. Радсть и ужас обожгли её изнутри. Как когда залпом выпиваешь горячий чай, не попробовав. И он проедает пищевод по всей длине. Её жгли собственные слова. И чёрное — горестное, — торжество плясало в её раскалывающейся голове: она попала в точку. А это значит, план работает. Молодец Вилл. Хороший лидер. И подстилка будешь тоже хорошая. «Я ненавижу тебя» — взметнулось отчаянное непокорство. Но она этого не сказала. — Я, Вилл Вандом, хочу заключить с тобой деловой договор. Вернее, сделку. Ох уж эти устоявшиеся выражения. Что ж, ближе к делу. Ну же. Что тут тянуть. Зачем ты так долго тянешь, Вилл?! Она клещами клятв, данных и себе, и другим, вытаскивала из собственного рта слова буковка за буковкой. Но говорила спокойно, не останавливаясь, когда начинал дрожать голос. С другой стороны, плевать — будь что будет. Как начала так и кончит. Теперь нельзя замолкать, в смысле, нельзя отступать на полпути. Раз уж она уже приступила. Давай Вандом. Дай жару. — О, неужели? Ну, так мы договоримся, я уверен. Такой сухой голос. Какой-то не царский, не такой, каким должен быть. Кажется, он тоже её ненавидел. А Вилл хотелось сорваться на крик. Высказать этому… уроду, который запер её и девочек, который изнасиловал, который похитил, который избил, который захватил, который… — который убил, да убил. Их всех. Её, в частности. Как многозадачен человеческий мозг. Остаётся только удивляться. Нельзя же думать обо вём сразу. Вилл думала о цели. Как-будто та стала центром всей её вселенной. Хотя, впрочем, так и было. Замкнулось. Вилл думала о себе. Накручивала, истерзывала, добивла. Она вела такой длинный, такой нескончаемый внутренний дилог. Спор без вероятности счастливого исхода. Вилл думала о них. О тех, ради кого, за кого, для кого. Им нельзя без неё. Им не выпутаться без этого решения. То есть… с ним тоже не выпутаться — она это уже чувствовала. Но так им не умереть. Но с натяжкой думала. Почти не по-настоящему, отвлечённо. Специально возвращая себя к ним, чтобы не отступиться от дела. Почему ты такая эгоистка? Почему ты всё о себе да о себе, Вилл? Им разве не больно, им разве не плохо? ТЫ ведь очнулась — не они. Почему ты так невнимательна? Почему так нерешительна? Тебе на них плевать, да, Вилл?! А ПОЧЕМУ ОНА ДОЛЖНА ЗАБЫТЬ ПРО СЕБЯ?! Разве не себя она здесь…?! Сейчас…? Боже! Она, сквозь кананаду хруста собственных костей, откинулась на спинку жестяного кресла. Как можно скорее. Как она испугалась, Господи. Это Фобос рванулся к ней, одним только корпусом — намеревался поцеловать. Мол, ему всё можно. А может, просто запугать. Опять же — всё можно. Фиг тебе, Ваше Высочество. Никакого договора, никаких твох подписей — и ни-че-го она тебе не позволит. Так она и расставила приоритеты. (А на самом деле — ясно провела для самой себя черту: она абсолютно беззащитна. И на самом-то деле, что он захочет, то и сделает) Но чёрта с два она ему это покажет хоть на секунду. Сволочь. Он улыбнулся — то ли надменно, то ли раздосадованно: — Ох, прошу прощения, мисс. Позволил себе некоторую вольность. Но давайте уже ближе к делу, — это рык. Звериный, глухой, будто немножко вышедший из-под контроля. Опять же, царственные особы таких звуков не издают: животных, необузданных. Как жутко блестели его глаза! Блестели, как у ребёнка, которому показали огромный разноцветный леденец. Такой доступный, такой. Его. Она его. Уже почти. Вилл сглотнула. Будто чьим-то чужим лбом ощутила выступающий от волнения пот. И изменившийся воздух — с холодного, нарочито-подземельного на раскалённый. Воздух, который повсюду. Раскалявший её лёгкие, её горло, готовившееся произнести. Глаза у него безумные. Вдруг заметила, что он тоже расстрёпан. Как неподобающе для принца — он ведь всегда такой франт, разодетый и прилизанный. Чёрт возьми, какое это имело значение. Его глаза не просто горели. И не желанием, а безумством. Господи, Вилл, ты связалась с отчаяным сумасшедшим. Будто она этого не знала. Нервно — так-безнадёжно-слабо — заправила за ухо взмокшую прядь на лице. В горле совсем пересохло. Дайте воды. Кто-нибудь, чтобы она могла уже утонуть. — Всё просто, Фобос. Верно. Не показывай, ни за что не показывай ещё-нафиг-больше, как сильно ты его боишья. В каком отчаянии. Полупустое сердце умоляюще скребётся о ломкие рёбра. Жилки на шее напрягаются. — Я даю тебе то, что ты хочешь, — и Вилл мельком, как бы невзначай бросила взгляд на своё истерзанное, больше не личное тело, — а ты… Заминка, всего на секунду. Будто она придумывала, какую бы цену заломить повыше. Будто её свобода так дорого стоит. Она умела продавать то, чего нет. А пока смотри на моё тело. Пожалуйста, смотри, чтобы я имела право спасти друзей. Она чувствовала себя такой по-грязному голой под этим действительно взглядом. На что он смотрел? На грудь, на плечи, на?.. Просто на неё. Укутаться во что угодно, хоть в полотенце, чтобы быть на миллиметр менее голой. Менее открытой для него. Он видел и сквозь платье, и сквозь кожу — облизывался на её порванное сердце. Поэтому оно так пыталось сбежать куда-нибудь изнутри. — …обеспечишь некоторые, хм, условия, для нас. Слова вытекают перегретым маслом, оставляя послевкусие на кончике языка. Всё ещё хочется пить — ещё чуть-чуть и она зайдётся кашлем. Если прежде её не стошнит. Нет, не выйдет. Замкнутый круг. Мечется, как хомяк в своём бесконечном колесе — по одим и тем же мыслям, заезжаным постулатам. Снова дёрганым движением пытается убрать с лица волосы. С каждым словом дрожь всё больше в ней. Заселяется в кажую грёбаную мышцу. Боже, зачем она это делает, Боже. Ничего, она успеет ещё проклясть всё, что можно. Начиная с себя. Или с Фобоса. Князь снова откинулся на спинку — его кресло оказалось обито кожей, с золочёными подлокотниками. Ей это было так не нужно. Только отпусти меня, пожалуйста. Он тоже следит. За движением глаз и губ, за полузримым шёпотом. За тем, как напрягается её грудь с наверняка загустевшим внутри воздухом. Он как патока — вязкий и чёрный. Фобос знает, внутри него не раз было что-то похожее; а сейчас шипастый ком в горле и послевкусие от хрипотцы. Эсканор давит изо всех сил желание выпить его. Выпить бы весь сок из этой Вандом. Всю, чтобы не раздражала больше. Чтобы стало, как раньше. Как почему-то без неё. Облизнул губы — медленно, живя этим движением. Правильно, стражница, сжимайся — он может себе это позволить. Как и медлить с ответом. Глуко, владея проостранством прокомментировать: — Ну, хватит уже тянуть резину… Как мало нужно, чтобы показать себя хозяином положения. Ему достаточно было… пробежаться пльцами по жестяному столу, который до сего момента выступал барьером между ними. До сего. Момента. …и легко-легко коснуться кончика её фаланги. Увидеть, как она испуганно отдёргиват руку, не успев подавить рефлекс. Ей не нравилось соприкасаться с ним. Это, как ни глупо, заводило. — Давай, Вилл, — он словно действительно уговаривал. Даже перешёл на шёпот. — Что ты там хочешь, и для каких «нас»? Что же, если хочет, пусть высказывает свои претензии. Глупенькая девочка со своей глупенькой Земли. Что она может ему сделать? А что предложить? Только то, что уже предложила. Фобос с интересом (и неприятным чувством где-то под коркой мозга) понял, что этого достаточно. Она волновалась. Это было так отчётливо — от неё буквально разило волением; Видимо, именно так пахнут надломанные нервы, - что Фобос чувствовал, как каждая секунда тянется и для неё тоже. С каким упорством она пробивается сквзь почти застывшее время. Вилл продолжала растрёпывать и снова и снова пытаться поправить свои волосы, легко царапала кожу на висках, закусывала порванные губы, напрягала челюсти почти до скрипа — так проявлялся её невроз. Он продолжал ждать. И толко краем глаза отмечал, как она боязливо, как-то безотчётно, прятала руку, к которой он только что невзначай прикоснулся. Сглотнула. Вперила в него упрямый, уверенный, этот я-всё-могу взгляд. Что ж. — Итак, мне неприятно это признавать, но я в плену у тебя. Голос невесово дрожит на некоторых словах. — Ты уже показал силы, нам пока, — с проскочившим нажимом — не сбежать. Ты… убил нас. Ты можешь сделать это снова. Я же не дура, я тоже всё вижу. Ох, эти паузы. Прямо как в книжках — говорят больше, чем всё остальное. Она снова попыталась убрать алую прядку за ухо. — Хотя, тут и слепой бы разобрался. И снова пауза — секунды три. Она старательно не отводит взгляд. — Мы все в плену. Моя подруга… Взгляд становится уверенней. Кажется, эта стражница уже просекла, что та, другая, Корнелия, ни за каким чёртом ему не сдалась. — Моя сестра… Что-то меняется в лице у них обоих. Он отчётливо слышит пару ударов собственного сердца, она — становится на секунду похожа ну ту, которая была его сестрёнкой. — И мои дети, Фобос. Мои, — она повторила, она, чёрт возьми, вправду давала понять, что даже общие дети ничуть не связывают их. Не связывают её и его. Это её дети. Фобос хмыкнул. Хотелось бы, чтобы вышло по-настоящему презрительно. Но в действительности — она просто поняла всё верно. Не нужни были князю наследники, не нужно ему было быть родителем. Он не любил и не собирался любить детей. Её детей. — Фобос? — риторический вопрос. Она хорошо говорила. — Тебе не нужно, чтобы мы содержались в хороших условиях — будешь ты это отрицать или нет, мне всё равно. Я вижу, что ты не собираешься даже относиться к нам просто как к людям. И, кажется, она закусила щёку изнутри. Неужели.? -…ты использовал меня. Не говорил, не обсуждал, не предлагал ничего — думаю, ты достаточно умный, чтобы уже сделать что-то, если хотел — раз уж ты смог на многие годы узурпировать трон, и прочее. Навряд-ли Ваше Высочество собирается «няньчится» с пленными, особенно, если судить по выделенной нам комнате, как, впрочем, и по тому, что я уже здесь увидела и, кхм, испытала. Та хрупкая маленькая девочка, которая готова была сразу же отдать священное Сердце Кондракара, и не сделала этого только потому, что его у неё с собой не было. Наученная опытом, обозлённая девушка, которая всегда кричала и брыкалась. Она говорила теперь спокойно, но весомо, даже не пытаясь угрожать — просто расставляла приоритеты. Вилл Вандом повзрослела ещё сильнее. Даже без Сердца она всё больше была стражницей. Вдруг на незначимый отрывок вемени ему захотелось обнять её. Пфф. Наверное, просто последствия «памятного восстановления уз». Да уж, возможно, не произойди тогда этого всего, так бы он и относился к Вилл — к повзрослевшей сильной и умной сестре, которую хочется похвалить. Возможно. Но ведь это не так. И он специально припомнил, какая мягкая у этой «сильной девочки» кожа. Помимо прочего, интересно было то, как она обходила «острый-угол»-Элион. Он бы даже мог решить, что Вилл возомнила собственную персону вершиной всех планов Фобоса и поэтому игнорировала его стремление к власти — но для этого ей нужно было быть высокомерной выскочкой, а не лидером стражниц, которая не раз побеждала, собственно, его хитростью. К тому же, чересчур умело она не затрагивала эту тему. Фобос поймал себя на том, что тоже крутит прядь волос — к счастью, не так заметно, как его «пленница», — и всё же это слегка напрягало. Стражницы знали, что всю операцию он начал с того, что вырвался из темницы и первым делом напал именно на королеву. И уж слишком хорошо они все знали, как сильно он стремился править: Меридианом и миром в принципе — не единожды проверяли на своей шкуре. Так что, возможно, девчонка что-то задумала. И плохо, что он не мог разобрать, что. Тем более, что Вилл раз за разом отвлекала всё его внимание к другой проблеме — к себе. Жестоко и самоубийственно. А плевать. Он хотел её. — Мы, — то самое мы, которое не будет включать его, — в неустойчивом и, главное, опасном положении. К тебе нет доверия: наши жизни висят на волоске. Но я думаю, что я и ты можем прийти к соглашению. Я не требую свободы, так как, ну, это бессмысленно. Умолять отпустить, «пощадить» нас — Боже, это так унизительно. И глупо. А я — уж поверь — не хочу доставлять тебе удовольствие. Но буду. Она то ли замёрзла, то ли окончательно перепугалась — все руки покрылись гусиной кожей. Фобос инстинктивно потёр свои собственные. Впрочем, говорила она вполне увернно, ненаигранно вплетая иронию; перепуганный до смерти не будет так язвить. Князь (сам для себя, откровенность так откровенность) признал, что её слова целпляли его всё больше. Говори. Продолжай. Ну же. Её голова ни с того ни с сего странно наклонилась в бок — те-самые-я-лезу-в-глаза волосы закрыли правую щёку, — и Вилл слегка игриво приподняла брови. Симпатизирует? — Ты же хочешь этого, а? А я хочу, чтобы мы могли есть, гулять, лечиться, читать, разговаривать. Жить, иными словами. Нет. Показывает, на что способна, и он вообще не понимает, почему это, чёрт побери, действует. — Иными словами, — он сладко причмокнул, подводя итог, — ты продаёшься в обмен на удобство. Это почему-то не произвело должного эффекта. Фобос должен был буквально растоптать рыжую дурочку каждым словом — унижаться, так по полной. Почему ты спокойна? Вильгельмина сложила руки замком и уверенно посмотрела противнику в глаза. Предплечья всё ещё покрыты гусиной кожей, будто она стала естественным состоянием, — но это не важно. Страх, проедавший её всё прежнее время исчез. Вернее, был затолкан в глубины подсознательго (из которого ещё потом ого как аукнется), чтобы можно было вести диалог почти на равных. Трястись уже точно не имеет смысла, а вот твёрдо стоять на своём… — Ты можешь называть это как хочешь, Фобос. Но я, как ты сказал, «продаюсь» за право жить для меня и моей семьи. Повторюсь: мы — твои пленники, и если не осободимся в ближайшее время… — Ох, да никогда уже вы не вырветесь, глупая моя стражница, — заулыбался он, чтобы быстрее забыть о собственном сердце, йокнувшм на слове «если». — Тем более. — На-ро-чи-то-е спокойствие. — Мы тебе станем не нужны. Не думаю, что ты обеспечишь нам нормальное питание (соразмерное на уже раз, два… четырёх человек), я и не говорю об остальном. А это всё понадобится. К тому же… Снова пауза. Она наконец замялась и медленно (даже многозначительно) положила руку себе на живот. Чёрт — он вдруг отчётливо вспомнил. — Если и дальше пойдёт в таком темпе, у меня появятся и ещё дети. А ведь я жду уже второго. Не собираюсь я рассказывать тебе о том, как нормальные родители радуются появлению ребёнка — ни тебе, ни мне эта лекция не нужна. Фобос следил за тем, как она сжимала и разжимала кулак, оставшийся на столе. Заметил, как вспыхнуло её лицо — больше гневом, нежели смущением. В который раз уже надменно усмехнулся, чтобы ни дай Бог она не решила, что его, великого князя, это трогает. Ведь ни в малейшей степени. (Внутри неё билась маленькая жизнь, к которой он тоже приложил руку). Нет, его это не колышет. Не нужен ему никто: ни девчонка, ни, тем более, её детишки. Побочный эффект удовольствия. Мусор. Она что, знала его мысли наперёд? — Вот только я не готова так относиться к тому, что возникает, растёт и развивается в моём теле. Раз уж я даю кому-то жизнь, мне важно её сохранить. Тебе это, видать, и вправду незнакомо… Что ты собирался делать с детьми, Фобос? Они ведь живые, настоящие, пусть и явно «не королевские». Ты веришь, что мы никогда не освободимся, и ты неплохой стратег — то есть не полный придурок (хоть и гад), и думать наперёд умеешь. Значит, что-то думал и по этому поводу. Что делать? Ну уж, не взлелееть и любить. Нелюбовь к детям у него ещё с рождения сестрички Элион. Дети только всё портят. Он размял шею. По ощущениям, сидели и точили лясы они уже довольно долго. Но это чертовски увлекало. Пробирало почти до нутра. Фобос чувствовал настоящий интерес к происходящему. Словно гонка, главное в которой — азарт. А приз ему и без того достанется. Хах. Что делать с так называемыми отпрысками? Щадить их он уж точно не намеревался. И конечно, он думал о том, что сделать с этими. Вообще-то, варианты даже имелись. Но и простая утилизация его тоже устраивала. На секунду — на полсекунды, но такие ощутимые, будто были пиками, пробившими стену её обороны, — она дрогнула. — Ты собираешься… перебить их? — Ну, конечно, если ты настаиваешь… — и он не вставая изобразил поклон. — Но вообще… они же скоро вырастут. Эти девочки. И он демонстративно облизнулся. Вилл напряжённо закрыла глаза и выдохнула. — С чего ты вдруг взял, что будут именно девочки? Господь Всевыший, это же полный обсурд — обсуждать с ним будущих детей. В голову врезалась мысль, что этот абсурд вполне реалистичен в нынешних обстоятельствах. — Просто знаю. Не волнуйся, дорогая, об этом я позабочусь. И о твоих дочках, когда подрастут, тоже позабочусь. Уверен, они будут такими красивыми. Боже. Это невыносимо. Подними голову выше и держись. Ты борешься как раз за этих девочек — за Виртикалини и таких, как она. Нельзя не допустить, не позволить чтобы это страшное с ними случилось. Если уж она называется матерью. — Так вот, чтобы ты там не надумал, я не могу этого просто так допустить. Поэтому и предлагаю заключить пимьменный и скреплённый договор, который защитит их. Я хочу, чтобы они все выжили и смогли спокойно вырасти. Не на тяжёлой работе, не в голоде, не выкинутые в лес, не изуродованные тобой или кем угодно ещё — а целые и здоровые. Хоть и не была более стражницей, Вилл правда чувствовала, как в под кожей в спину упираются крылья. Слышала течение потока магической энергии в свотх ушах — и распалялась с каждым выпадом. Всё ради девочек, всё ради девочек, всёрадидевочек. И будь что будет. — Знаешь, — властный баритон звучал прямо в барабанных перепонках, — я согласен. Ваше предложение смогло меня заинтересовать и вполне отвечает моим запросам. Я готов составить и подписать эту бумажку.

***

Сперва всё выглядело просто: тело и свобода одной в обмен на жизнь других. Но в итоге оказалось, что полно нюансов и заковырок. Не всё так очевидно, каким представляется. …Так, Её действия, её движения, её секуальная свобода — свобода Вилл, — были полоностью отданы во власть Фобосу. Но при ней оставалась свбода слова — это казалось глупым и даже излишним, но для самой-то Вилл это было важно: как для Вандом, как для лидера, как для личности, как для человека. Он мог приказать ей встать на колени и снять с себя всю одежду зубами, но при всём желании не мог требовать от неё сказать, что ей это нравится. Было отдельно прописано, что «аптечка» — все необходимые лекарства и прочие восстанавливающие и важные для здоровья средства, типа бинтов, — должны вседа быть под рукой или в свободном доступе. Условно, если кто-то заболеет и ему понадобится снадобье из коры Иванды, девушки смогут либо взять его из специального места хранения (например, шкафа), либо достать через прислугу. Если необходимого снадобья нет во дворце, за ним должны будут обязательно послать. Единственная оговорка со стороны Фобоса: любой лекарственный запрос будет проходить через него — что-то просто докладываться, а на что-то поребуется специальное разрешение. Нельзя просто так взять и оставить слишком хорошую лазейку для побега или чего-то в этом духе. Ух. Насчёт пропитания они решали довольно долго. Вопрос оказался на удивление щепетильным. Как следствие: пленницы не должны были трапезничать за одним столом с князем, однако и без какой-либо отдельно отведённой комнаты для еды они не оставались — совсем рядом с их покоями (прописано в следующих пунктах) находилось некое подобие столовой, со стульями и столами, куда еда должна была приноситься персоналом замка. Иными словами, Фобос сам собирался обеспечивать их пропитанием, эта ветвь тоже проходила через его контроль. — Но если у нас даже нет возможности самим приготовить себе пищу, как мы сможем доверять тому, что будем есть? Хоть мы и заключим сейчас договор, что помешает тебе отравить нас? Его-любуюсь-сам-собой-Высочесвто пожал плечами. — Никак. У меня, правда, нет на то никакого резона (особенно, если ты будешь соблюдать все условия договора). Но ведь даже если я и подмешаю что-то в еду, ты всё равно почти ни за что не сможешь доказать, что это я убил кого-то из тех, кого ты так активно защищаешь. Она подняла от начертывавщегося заговорёнными чернилами договора и свела брови. — Тронешь… — с густой тяжестью в голосе, —…хоть одного из моих детей, и тут не то, что договор будет рассторгнут. Если с кем-то из нас что-то случится (пусть даже во время еды, мне плевать) сделка анулируется, и я сделаю всё, чтобы уничтожить тебя. Не думай, что их жизни защищены только на бумаге. Он полукашлянул-полуусмехнулся, кажется, вполне понимая, что она говорила искренне, и снисходительным тоном согласился. Правка о защищённости жизни даже от «несчастных случаев» была тут же внесена в договор. «Всё-таки, ты просто хочешь жить в роскоши» — засмеялся он, как тот, прежний Фобос, которому не было практически никакого дела до дебильной девушки с её де-биль-ны-ми требованиями. Вилл в ответ впервые закатила глаза: это решался жилищный вопрос. Тесная, облупленная, старая и замызганная комнатушка никак не подходила им — трём взрослым девушкам с почти «2+» детьми (с каждым пунктом по всё более голодным глазам Вандом понимала, что малышей у неё явно ещё прибавится, и то пугло её). Нет, ей не нужно было каких-то уж особенных дворцовых комнат, расписанных золотом, с абажурами в драгоценных камнях и бархатных тканях, — просто побольше места. Её требование: просторное тёплое хорошо проветриваемое помещение с большими окнами («Хорошо, но — уж извини, — только с решётками»), хотя бы одним шкафом и достаточным количеством кроватей, с возможностью поставить новые. Что ж, условия вполне выполнимые. В итоге князь отдал им любимые старые покои Элион (в которых она, правда, никогда прежде не жила). Их составляли четыре большие вытянутые комнаты, где одна переходит в другую через пустые дверные проёмы. Впоследствии там будут установлены детские и взрослые кровати, какое-то количество шкафов, несколько небольших столов и стульев, в каждой комнатке повешены зеркала и так далее. Конечно, князь имел полный доступ в покои и мог следить (например, сквозь те же зеркала) за всем, что в них происходило. Пленницы имели полную свободу передвижения в своём отвоёванном доме, но почти не могли его покидать — нарушение границ этой зоны, кроме редких отдельных случаев, строго каралось. После некоторых разногласий, Фобос признал логичнм при таком раскладе соеденить комнаты с ванной и туалетом (магическая власть над замком была почти вся в его руках). — Ты права, это логично! Не расчитывай на моё великодушие, — и он гулко, но коротко засмеялся. — Нужны вы мне немытые. Но и позволять вам выходить просто непозволительно — согласна? Были прописаны пункты о тканях для одежды («Хай Лин бы это понравилось» — мелькнула и умчалась отвлечённая мысль), которые поставлялись с запасом, но стиль которых сразу же был огворен принцем — в основном, фасоны земного средневековья. Какие-то необходимые вещи, предметы личной гигиены, возможно, материаллы для письма, творчества и игр — они, вернее, она, постарались не упустить ни одной стороны жизни, чтобы ни для одного ни для другого не возникло никакой лазейки для обмана. И в каждый, даже мало-мальский пункт Его Высочество Властность И Паранойя Фобос вставил свои псть копеек. В целом, догор был неплохим компромисом для обоих: принц получал желанное, а мелкие уступки, вроде большой комнаты, ему ничего не стоили. А Вандом также получала необходимое для всех, при этом жертвуя только собой — подобная цена её устраивала. Конечно, одного она пока не понимала — слишком уж занята была насущными проблемами в долгосрочном прогнозе. Она действительно, как умелый лидер, смотрела на картину почти целиком, и всё-таки упускала единственный момент. Подписывая, составляя, даже предлагая саму идею договора, она продавала не только себя — девочки буквально лишались свободы. Сколь бы она резонно того не отрицала, в сухой выжимке Фобос всё-таки был прав: она обменивалась на удобство. Только предметом обмена служила не только она, но и все, кто был в нём прописан, вся их свобода и даже сама её вероятность. Да, понимание пришло позже — может, сразу после того, как подписи были выведены, а может, далёкой-далёкой ночью, вышедшее из подсознания наружу вместе со слезами. Но оно запоздало. И даже сейчас, оговаривая (будто бы совсем без натяжки, без напряжения, без попытки контролировать буквально каждый взгляд) пункты, уже проступала правда: спасая, Вилл же и подставляла своих. И в некоторых вопросах — полях битвы, которые стали для неё действительно большим ударом, — она так и не смогла настоять на своём. …уберечь. — Что ж, я думаю, это должен быть самый главный пункт. Почти все остальные завязаны на нём, многие на него ссылаются. Он заметил, как её ракрытые ладони вжались в стол, побелели. — Ты говоришь о том, как я буду драть тебя, стражница? Её глаза сощурились. Его — он сам знал, — расширились. — Нет, — отрезала она. Он помнил, что это уже подробно прописано. — Я говорю о неприкосновенности. Всё, что мы здесь нарешали — всё строится на мне. Я обязана тебе, мои жизнь, честь, воля… — И прочий бред, которым ты наивно дорожишь. — …все принадлжат и могут быть «как угодно использованы, испорчены, разрушены и полностью уничтожены» тобой. Но запомни, жизни всех, кто будет жить со мной в одной комнате, находятся под абсолютной защитой этого договора. Недобрые искорки в глазах. — Так и записать? Она заметила. И как бы ни с того ни с сего брови у неё поползли вверх, и лицо стало как у человека, окончательно зажатого в угол. На секунду. Самообладание. Вот, что сейчас требовалось, как никогда. Поэтому… — …нет, — твёрдое, непоколебимое. — Не думай, что сможешь отселить от меня кого-то и тем самым вывести из-под моей опеки. Я говорю, что следущие лица (если уж хочешь сразу с моих слов писать договор): Элион Эсканор, Корнелия Хейл, Виртикалин Вандом, — а также все дети, рождные мною или кем-либо из перечисленных только что лиц, не смеют подвергаться давлению, насилию и угрозе жизни или здоровью с твоей стороны. — Хм, звучит вполне разумно, конечно… Он захрустел шеей. Ей отчаянно захотелось повторить это движение, но она и без того последние силы отдавала на поддержание осанки. — Но что ты подразумеваешь под каждым из этих, хах, терминов: «давление», «насилие», «угроза», «здоровье»? Я считаю, сформулированно весьма размыто. Некорректно, уважаемая, так заявка не будет принята. Может, нам позвать бухгалтера? Фобос засмеялся над собственной шуткой, возможно, даже не самой посредственной, но сказанной уже далеко не в первый раз, да ещё и в совокупности с упоминанием медиков, писарей и едва не семейных психологов. — Хорошо. Лично я считаю, что всё и без того кристально ясно, но конкретика никогда не помешает, так что и противиться не буду. Предлагаю, для начала, принять тот факт, что жизни «моих девочек» неприкосновенны: ни ты, ни кто-либо ещё не имеете права убивать никого из нас. Я уже говорила прежде, а теперь скажу опять, уже для официальных документов: если умрёт кто угодно из нас, пусть даже самая маленькая девочка, договор сию же секунду потеряет силу. Он (с усталостью, неприкрытой его ухмылкой) вздохнул: — Иными словами, мне нельзя убить ни тебя, ни твоих подруг (включая мою надоедливую сестру), ни твоих бесполезных детей. Что ж, я не против, но учти, что я не намерен защищать всех твоих подруженек. Не знаю, как ты, но я-то всё ещё помню, что где-то в моём Тёмном Лесу бродит ещё кучка «стражниц», которым — я обещаю, — не выбраться отсюда. И если нелёгкая или что-то ещё занесёт их ко мне в замок, я ни с кем нянчиться не собираюсь. Не пощажу. Учти это, считай, что они вне зоны действия твоих полномочий, они — бродячие псы, которых не касаются законы защиты животных. В общем, я буду учитывать только фоициальных пленников. Вот она и не выдержала. Наверняка, даже сама не заметила, как сжала ладони в кулаки. — Полагаю… — Нет, это я полагаю. Каждый раз, перебивая её, обрывая, пугая, заставляя сомневаться и доводя почти до белого каления, князь чувствовал себя тем ещё мальчишкой: никак не удавалось сдержать улыбку. То надменную, то даже горделивую, но чаще — просто очень довольную. Как ученик, который смог уесть чересчур манерную учительницу. — Я полагаю, что ты также не понимаешь, что я не могу гарантировать полной физической или, там, моральной безопасности этим твоим «девочкам». Уже хотя бы потому что не хочу. Не собираюсь я просто наблюдать за тем, как вы счастливо-мирно живёте в моём дворце, будто королевы, и вам всё дозволено. У неё заскрипели зубы. — Элион, напомню тебе, и есть королева. От неожиданности Фобос ударил коленом снизу по столу — тот железно громыхнул. На самом деле, тоже захотелось поскрипеть зубами — но он неиземнно улыбался. — Это неважно. Я считаю необходимым оградить свободу всех из твоего списка, кроме тебя и меня, по максимуму — ведь они-то не давали мне ровным счётом никаких обещаний. «Не пытаться бежать»? «Не пытаться меня убить»? «Не пытаться убить тебя» (я всё-таки предпочту сделать это сам, если ты понимаешь)? Друг друга хоть разом все перережут, мне всё равно, но тебя — неа. Я от твоих пленниц не имею ничего полезного; и их положение, кроме, собственно, тебя, ничем не подкреплено, так что и доверять я им совсем ни капельки не собираюсь. Выход у них один… -…подписать договор?! Но, Фобос, — она ударила ладонями по столу, будто осмелев. Плакало её хвалёное и всё-таки деланое «спокойствие», — это наше с тобой дело. Позволь, но это я придумала, я расписалась, я, — заминка, — продалась. Так что не смей сюда впутывать их!.. — Я и не собирался, доргая. Его сладкий голос раскалённым воском затёк Вильгельмине в ухо. Она поёжилась, не отводят от него глаз. — Мне категорически нельзя их убивать, и я, так уж и быть (мы же, вроде, это уже обговорили), согласен. Избивать (по крайней мере, пока; по крайней мере, без причины) я тоже никого не намерен — разве что, кроме тебя, моя сладкая… У него всё время разговора, будто у жуткого наркомана, светились расширенные зрачки. И вот теперь они внезапно стали такими же сладкими, возбуждёнными, такими, как у человека, реально готового к действию, что Вилл невольно захотелось выпить стакан воды: горло пересохло, словно пустыня. Он облизнулся. — Слушай, а насчёт твоих дочерей… Мне ведь тоже нельзя от них избавляться, я правильно понял? …А ты уже думала о том, что я намерен с ними делать? И хотя разговор возвращался к тому, чего уже серьёзно касался, вот теперь Фобос наконец мог поклясться, что буквально видел, как йокнуло у стражницы сердце. То, что от него осталось. Князь расплавил плечи, нарочито сонливо поднялся со стула и быстро приблизился к ней. Теперь он мог совсем ясно чувсвтовать и отсутствие барьера вокруг неё, и её полное физическое бессилие и даже какую-то энергию жизни того, что сдело внутри неё и развивалось с каждым часом их разговора. Князь подошёл к ней сзади, — Боже, открытая спина в платье и пара родинок на лопатке, — положил руки на плечи и мягко повёл по ним к шее: — Навряд-ли дети пойдут в меня — скорее всего, твои девочки будут удивительно похожи на маму. Как думаешь, насколько быстро они вырастут? Вилл Вандом, его пленница, по-новой покрылась мурашками под его ладонями. Плечи напряглись, как бы готовые трястись от страха или слёз, но не более. Она выдохнула, как на паперти, и неожиданно хриплым голосом выдавила: — Не надо, Фобос. Словно в один этот миг у неё сел голос. Словно именно теперь силы покинули её. Словно вся большая стена надежды рухнула от одних его слов. Догадливая девочка. Такая, что взять её захотелось ещё сильнее — особенно, когда её тело оказалось практически вплотную к его. Натянуть, отодрать — разве не без разницы, какой синоним подобрать к термину использовать? — Надо, Вилл, — он выдохнул с улыбкой. — Ну, не есть же я их собираюсь, расслабься. Но если уж в моём доме планируется пополнение девушек, к тому же, похожих на тебя, я просто не могу успустить возможность разнообразить свою жизнь. Будет ин-те-рес-ноо… Она застыла, дышать перестала — плечи превратились в неподвижный камень. Показалось даже, что и сердце у неё останоилось. Вся замерла, стала льдом — прозрачным и бесчувственным. — Не могу я не изнасиловать твоих девочек, пойми. Я бы себе не простил лишиться такого удовольствия. Она скинула его руки движением тела и резко обернулась: рыжие пряди ударили её по лицу и заходили на голове копной алого моря. — Сядь обратно. Переговоры ещё не окончены. Она с хрустом размяла затёкшие пальцы, усталым движением положила локти на всё такой же холодный стол и закрыла лодонями себе лицо. Вилл думала — и не скрывала этого, не до того было. С одной сторны, жизни Фобос никого не лишал… но жизни ли это? Могут ли быть в таком существовании радость, удовлетворение, спокойствие, цели — и смыл? Уж не от этого ли — от позора, от боли — обещалась девушка защитить свою семью? — Так ты не отступишься? — риторичский вопрос. На самом деле — всё та же, такая откровенная мольба в глазах. «Не надо, Фобос» Пожалуйста, пощади моих детей. Умоляю тебя, сорви с моих костей мясо и скорми его своим домашним горгульям, только н е н, а д о. Не трогай их, слышишь? Убей меня триста тысяч раз — те боль и немощность всё также зудели в суставах, — разбери меня по кусочкам, выбось, разбей, унизь. Только ни за что, никогда, ни при каких условия не делай этого с моими девочками. Образ обесчещенной Виртикалин слишком живо стоял перед глазами. — Хочешь спасти кого-то? А если я скажу, что ты можешь? С тебя мелочь — трон Меридиана. Фобос знал, что она не отдаст бразды правления ему. Он отчётливо — как принцесса горошину через бесполезную сотню матрацев — чувствовал, что Вилл не пойдёт на такое предательство. И ещё, что так он избавит её от возможности альтернативы: будто это был её выбор, а не отсутствие выбора. Но если бы она вдруг согласилась… Князь поморщился, отгоняя детские воспоминания. Трон, корона, вид огромного Меридиана из окна и маленнькая сестрёнка — наследная принцесса. Не наследная. — Это… Голос пленницы сорвался, она сделала неожиданную паузу, торопливо закашлялась, прочищая горло. Что у тебя в голове, Вандом? …Боишься? — Это не моя привелегия, и никогда не была. — И, с нажимом: — Тебе и так это известно, Фобос. В ответ он вперил блуждавший по комнате взгляд в неё. И опять она инстинктивно напряглась — как нормальная побитая женщина, — и уже в следующую секунду упрямо заглянула в глаза в ответ: словно собиралась из них стрелять, желательно — молниями. Но если она просто хотела защитить близких, то его взгляд читался насквозь. Что-то, аля «мне плевать, как ты это сделаешь» или даже «не представляю, о чём ты говоришь». — Элион, — прочитал он по губам. Она не права. Эта девчонка — отобравшая когда-то власть у них обоих ничего здесь не решала. Просто бесполезное имя. Забудь его — хотя бы сейчас. — Я не могу, я… Нет. Потерянная и упрямая. Знающая свою правду, но не способная найти. Гордая своим решением и им же приговорённая. — Нет, Фобос. Ты никогда не будешь сидеть на этом троне. А даже если ты формально и усадишь на него своё чело, то реальной власти у тебя будет… — Вилл сложила большой и указательный пальцы замочком, -…ноль. Даже меньше, чем в те 13 лет, которые она была украдена тобой. Ох, выбесило. Взъерошило его маленького побитого ребёнка, ищущего места на престоле, чтобы отгородиться ото всех. Защититься и спастись. Ударило по его раздутому королевскому эго, вскипятило в венах голубую кровь. Защекотало незаметные мазоли и попало по его самолюбию. Непонятно, как ему удаётся улыбаться ещё шире. Будь здесь Ирма, она бы подметила сходтво Фобоса с сумасшедшим Джокером. Эх. Ирма-Ирма… Вандом в чернеющих зрачках через плёнку самодовольства разглядела его глубокую досаду. Его злость. Но сказал он, однако, внешне вполне безразлично: — Что ж, на нет и, ха-ха, суда нет. Дело твоё. (И пойдут твои девочки по жёлтому билету. Одна за одной) Уж он-то сделает. Он не забудет, он добьётсся. И всё, что она может… Ничего не может. — Значит, дело улажено? О, я так рад, — и Фобос картинно потёр руки и даже слегка изобразил акцент. Правда, Вилл так и не разобрала, какой: у неё по шее вытекал остывший мозг. Клёпанный стол в местах соприкосновения неизвестной кислотою прожигал кожу. В слёзных железах скапливалось горячее бессилие. — Думаю, на Земле это так же верно, как и у нас: ты ведь наверняка слышала, что мужчинам обычно нравятся кто помоложе. Так вот, это, конечно, и про меня. Он опять сделал паузу и подмигнул пленнице. — В полной мере. Ты, кстати, помнишь Миранду*? О, знаешь, она успела так проявить себя. Ох, эта лёгкая фигурка, эта маленькая ещё грудь, эти детские руки… И вообще, это несформировавшееся тело. Он причмокнул. Стало до того мерзко, что Вилл неожиданно для себя едва сдержала рвотный позыв. — Знаешь, Вилл, я, конечно, понимаю, что ты ревнуешь, но ты ведь простишь мне ещё отойти от темы? Просто, хочу, чтобы наш д о г о в о р был обдуман в полной мере. И чтобы ты — как и пологается, — разобралась в материалле. Так вот, знаешь, у нас (пока вы, стражницы, не вернули её) было так много служанок во дворце. И так как я — да и все мои советники, родственники и всякие высокие придворные — влепляли им просто нескончаемое количство смен и эти прекрасные налоги, они, естественно, брали с собой на работу дочерей: девочек, которые не были отчаянно заняты трудами по дому или на других местах службы, мал мала меньше. Сладеньких, маленьких девочек. Она — и взволнованная, и клокочущая от ненависти, и беспомощная, и перепуганная, и перебитая, — всё рассматривала князя. Хотелось болезненно закрыть пересохшие глаза, отдавшись гулу в висках. Господи. Фобос, видимо, даже не заметил, как забыл аристократичную осанку и почти развязно развалился в своём кресле. Руки на дорогих подлокотниках, ноги по-мужски в разные стороны, таз вперёд, а презриельно-игривый взгляд — ей в лицо, как плевок. Отмыться. — Я люблю маленьких девочек, Вилл. И — Боже, нет, — он облизнулся. Медленно, так по-настоящему. И он повторил: — Я люблю маленьких-маленьких девочек. Тебя — взрослую и сочную, моя Вильгельмина, я хочу гораздо сильнее, чем любую из них — если ты не дура, то ты это знаешь. Но и их я тоже хочу. Он не стеснялся говорить ей о ней — она продавала собственное тело, а значит — хоть примерно понимала, что нравилась ему. И по странной логике Фобос считал, что она имеет право услышать, как сильно он хочет её. Ведь по-факту, эта дрянь и так уже знала. Всё на виду, всё будто голое тело Вандом — он опять смерил его снизу вверх, облизнул взглядом владельца. — …регулярно и помногу, Вилл. Ей захотелось закричать: отчаянно и громко, так, чтобы, как в мультиках, повсюду выбило стёкла. Банши, блин. Расправить лёгкие, чтобы заняли весь объём грудной клетки, выдавливая сердце между рёбрами. И пусть у этого хрена самодовольного лопнут барабанные перепонки. А она только больше сжалась словами: — Сколько? Вернее, со скольки. Мамочки, тупым ножём для резки хлеба кто-то елозил по её серцу, медленно и рвано разрезая поперечно-полосатую мышцу. Когда-то, — в другой жизни, — Вилл хорошо знала биологию. Слишком уж мучительно было думать этот вопрос. Задавать, фромулировать — осознавать. Где-то внутри её головы до сих пор вертелось: нетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетне… Но мудрый принц всё равно её понял и великодушно не стал переспрашивать. Неисчезающая улыбка приоткрылась и так засияла, что показлось, что он двольно расхохотался — эхо раздалось бы в каждом замковом коридоре. Но смеха слышно не было; только торжество. Фобос спохватился и вновь принял величественную позу, гордо демонстрируя свою просто-невероятную-Бог-мой осанку. Снова почти навис громадой свого худого, но крупного тела. Да. — Девять. Их детство закончится с девяти годков. И вот тогда, несмотря на всю предрешённость, он услышал твёрдое: — Нет. …Нет? Как «нет»? Нет, в смылсе, быть такого не может! Какой «нет», ко всем чертям?! «НЕТ»?! Пха-ха-ха! Он и правда рассмеялся, зыбко и насмешливо. Но Вилл, почему-то, не вздрогнула. «Нет». А про какое «нет» она говорила? Про какое можно было говорить? Ведь не было, хоть что делай, не было выхода — не было варианта отвертеться от этого липкого «регулярно и помногу». И всё-таки… — Нет, — повторила она, контрастно бледная на фоне пламенных волос. Проклятущая прядка опять выпала из общей массы и пересекла бровь, но стржница не убирала её. Она смотрела. И князь то ли видел, то ли чувствовал дрощее на связках «нет», готовое в третий раз сорваться с губ. Неужели она ещё надеелась насовсем отмазать своих бестолковых «девочек»? Но оказалось, что в полустеклянных карих её глазах без утайки было написано: нет, таких иллюзий она не питает. Она, как по законам сказок, произнесла в третий раз: — Нет, ты понял меня? — только ещё более спокойное. И она, наконец, пояснила: — Не с девяти. Проще убить — а тогда и договор вообще не имеет смысла. Либо ты повышаешь возраст, либо я… Она запнулась; в волосах тонкой змейкой пробежала молния. — Запомни, ни девятилетних, ни десятилетних — и вообще никаких младшеклассниц я тебе не-от-дам. — Она вскинула на него глаза и спросила так, будто сомневалась в уровне его умственных способностей: — Ты вообще понимаешь, что у девочек до 11-12 лет ещё половое созревание даже не началось?! Где-то на уровне подсознания крутилась колючая мысль, что педофилов это не волнует. А часто — даже наоборот. Он сказал: «несформировавшееся тело»… Она не удержалась и зябко передёрнула плечами — но глаз не отвела. (Господи, разве во всём этом есть смысл?) Бред. Нотка удивления проскочила у Фобоса на лице — а затем она поймала ощущение сытого удовлетворения: как у жирного кота, разлёгшегося на солнце. Только ярче. — С двенадцати, говоришь? — рышие брови заинтересованно приподнялись на его лбу, и она вдруг поняла. Нет. Нет-нет-нет. Не скрывая своего нового то ли отчаяния, то ли досады — плевать; что уж строить перед ним невесть кого, пусть думает, что ему взумается, — она закусила губу, зажмурила глаза, брови опустились к самому носу, на наклонившееся лицо упала половина её алой расстрёпанной копны. Вилл коротко выдохнула. …Почему ничего не получается? Ты сама, дорогая моя, подаёшь ему идеи. Са-ма. Фобосу уже даже придумывать ничего не надо. Ну надо же, злейший враг — а ты сидишь и выдумываешь мучителную участь для ваших общих ещё даже не существующих детей. Как вам это нравится? Что бы сказала Ян Лин, а? …А что сказала бы Хай Лин? Ох, девочки!.. Забудь. Не в смысле, с глаз долой из сердца вон — причём, навсегда. А забудьпрямосейчасиначеневыдержишь, дура. Хорошо. — …что? — С двенадцати, Вилл. Видишь, какой я внимательный слушатель: главные детали я подметил, вопросы «лектору» набросал. Я в своё время был хорошим семинаристом. Лабуда, которой он заполнял её мозг, становилась кашей в голове — та гудела всё с большей силой. И на фоне полубессмысленной вязи слов едва не светилась эта цифра 12. Вилл Вандом была действительно «умной девочкой» — и сейчас, как и прежде, знала, что Фобоса не переубедить: он чувствовал себя в своей власти, а она… — Это твоё окончательное решение? Полуигриво — а как ещё? — князь проворковал: — Ну, если нет никаких возражений, то… Резкий (как камнем по стеклу) звук отодвигающегося стула, глаза Вилл и возвышающаяся над Фобосом тень перебили его. Стражница наконец сама встала из-за стола, и теперь уже её — пленницы! — фигура давила на Фобоса. Неукротимо, неумолимо: обещая, что всё это ни за что не сойдёт ему с рук, что все его привелегии от договора будут иметь свою цену, и что угодно, что он посмеет сделать с её близкими, ещё так аукнется ему, что он пожалеет — не только об этом дне, но и вообще обо всём, что когда-либо делал. Она поймала собственный усталый выдох. Энергия гнева всколыхнулась в ней мощным, но кратким порывом — порыв улёгся, и Вилл уже не ощущала себя способной разнести ни эту комнату, ни этого чёртового князя, ни даже этот клёпанный стол. В конце-концов, что она могла? Но Вилл не позволила себе этот выдох. Она наклонилась над Фобосом (вернее, над столом, но её тень закрыла лицо князя) и прошептала: — О, запиши, пожалуйста, что я буду в буквальном смысле следить за каждым волоском на головах моих девочкам. И даже в бреду лихорадки не подпущу тебя, «мой дорогой», ни к одной из них до обозначенных двенадцати лет. И… — она движением руки остановила его приоткрывшиеся для ответа губы, — ты всё равно не смеешь ни «трогать», ни домогатся, ни, если хочешь, смотреть на них, пока они не заключат с тобой пакт, схожей нашему. Фобос надменно закусил губу, и в его глазах читалось это самое «Ага, щас!» Пусть, пусть насмехается, главное — Вилл уже выторговала своё. Это читалось по слегка напряжённым плечам Эсканора, по его на миг дрогнувшим губам и по тому, что он всё ещё не сказл «нет». И так как устапать дальше он бы попросту себе не позволил, Вилл решила не ставить утопических целей. Какие уж утопии на лестнице в ад, честное слово. — Без договора они твои с 15, не раньше. Хоть что делай, хоть рви всю сделку, дело твоё — но можешь «пользоваться» моими дочками только с их пятнадцатилетия, когда организм станет крепче. Это последние слово. Она выпрямилась и с прямой спиной села обратно на стул. Она знала, что на такое он согласится. …и он согласился. Поворчал, будто старый дед, а не принц, пустил пару ехидных шуток, но согласился. И в этом было какое-никакое спасение. Две тяжёлые печати ударили об законченный, исписанный мелким шрифтом её судьбы лист, — отозвались мурашкам по спине и громким эхо в ушах, которое стучало ещё несколько суток. Две печати и личные подписи участников договора (Вильгелимины Вандом и Фобоса Эсканора) скрепили и заверили магическую сделку, когда всё-всё, что всплыло в памяти и воображении, было оговорено. Фобос мог контролировать все строны их жизни. Но оставались свобода речи и свобода воспитания — он в воспитании детей обязался никак не участвовать. Всё. И дальше… Вилл честно не помнила, как случилось то, чего следовало ожидать: как Фобос практически сразу набросился на неё, прявив прямо-таки детское неетерпение, как с хрустом слетали с неё ощмётки одежды и как неприятно зудели засосы под его мокрыми губами. Она жила — и поддавалась, и даже почти шла навстречу — будто не свою жизнь с этого самого момента. Будто, с одной стороны, это сейчас пройдёт, вот-вот, нужно только подождать. А с другой стороны, будто это теперь будет длиться вечность, которая никогда-никогда не закончится. Волосы упорно лезли стражнице в глаза, и она (чувствуя себя погнутым фонарём с перегоревшей лампочкой) плохо видела комнату, в которую то ли вернулась сама, то ли была кем-то возвращена. Её раздражало то, что крупная мужская рубашка, мешком сидевая на её измотанном теле, едва не до локтя сползла с плеча, но Вилл не могла найти в себе сил поднять хоть одну руку. Она помнила, как медленно-медленно — так ей показалось — плюхнулась на одноместную кровать и щекой провалилась в подушку. I'm done — выражение, о котором молчало её тело. Она была не опустошена, а пуста. И только в растрёпанной и помятой, как одуванчик, голове свинцовой тяжестю сидела раскатистая боль. Вилл Вандом с натугой закрыла воспалённые глаза и, как в пропасть, рухнула в сон. Её жизнь была продана, и оставалось дурацкое чувство, что за бесценок. Сквозь сомкнутые ресницы всё-таки набухли слёзы. КОНЕЦ ДЕСЯТОЙ ГЛАВЫ.