Мы не можем летать, нам обрезали крылья.

Если смотреть на мир с точки зрения Вилл, то многое становится, наконец, ясно. Тайны повествования открываются, и приходит прозрение. Причём, это касается не только предметов, но и слов, мыслей, ощущений, абстрактных понятий. И это не потому, что она видит как-то не так. А потому что так совпало. Когда девочки ожили, они ещё долго-долго лежали в глубоком забытьи, и, несмотря на борьбу и количество всех своих внутренних ресурсов, не могли очнуться. Вилл пришла в себя первой из них. Кости болели и ныли, она ощущала каждый мелкий хрящик своего тела, каждый нерв. И все они болели. Как будто Вандом попросту рвали на лоскутки. Рядом, под рукой, в неудобной позе лежала Виртикалин. Дышала с громкой подхриподцой, вздрагивая при каждом вдохе. Сон у неё был какой-то беспокойный и тяжёлый. И без того нывшее сердце матери вздрогнуло от этой картины. Болело всё. И всё было «больно». Например, моргать. Вилл обнаружила это достаточно быстро. И веку, и глазу. Создавалась полная иллюзия, что первое кто-то упорно тянул на себя какими-то проклятыми раскалёнными щипцами, пытался оторвать. А во глаз как-будто кто-то заехал веткой. Еловой. А может и кактусом. В общем, приподнять голову, а уж тем более сесть было пыткой. И не меньшей пыткой было не раскричаться в голос. Честно. Очень-очень хотелось. Хотя один крик всё-таки вырвался… Но стражница была уверена, что будить окружающих (особенно маленькую дочку) и привлекать охрану не стоит. Уж лучше терпеть. В воздухе густым, почти видным туманом висело какое-то «напряжение». Вилл ясно ощущала его — оно давило со всех сторон, затрудняло дыхание. И присутствовало здесь явно не просто так. Вилл, опираясь на спинку стоящего рядом стула, оглядела окружающих. В малюсенькой комнатке, почти вплотную друг к другу, они лежали, тяжело дыша, как она или ещё хуже, почти не шевелились в своём полусне-полузабытии. Медленно — напряжение мешало думать, — до Вилл дошло. Оно держало их в этом состоянии, похожем на кому, поддерживало жизнь, возможно, даже восстанавливало. И позволяло им не нуждаться в пище. И обходиться почти без воздуха. Вот только на Вилл это напряжение не действовало. Оно сдавливало её, как колесо грузовика банку из-под газировки. Если она пыталась лечь, оно вдавливало её в кровать, напирало на хрупкое и больное тело. Видимо, это была магия, что не предназначалась для тех, кто в сознании. Для неё. Но зачем эта магия была вообще? Зачем Фобосу заботиться об их жизнях? В том, что они вновь у него в плену, стражница не сомневалась. Но сомневалась в причинах его поступков. Зачем ему поддерживать в них жизнь, когда… …он убил их. Сам. Вилл всё помнила. Не забыла ни побега, ни смерти, ни призрачного разговора. Ни Метта. Просто доселе в этих воспоминаниях не было нужды. Но теперь они всплыли, накрыли лавиной возрождённую. И она утонула в них. Ненадолго. Но еле смогла всплыть. Забарахталась, хватала ртом с растрескавшимися губами воздух и едва не упала на вычищенный пол рядом с кроватью. В ушах стучала кровь. Как тогда. Когда кровь и без того, помнится, была разгорячённой от быстрого и продолжительного бега. С тяжёлой ношей. А тут ещё её стала подхлёстывать не лучшая помощница — паника. Всё гнала и гнала кровь по сосудам, капилярам, быстрее доставлять кислород уставшим, нывшим от бега мышцам. Кровь раздавала свой запас кислорода быстро и прибегала за новой порцией. Вилл делала новый судорожный, хриплый от изнеможения, вдох. И по новой. Волосы взмокли, пряди их налипли на лоб, на скулы, обвили шею или норовили залезть в глаза. В обувь забился мелкий лесной сор: всякие камушки, веточки и так далее — но остановиться и попробовать изменить ситуацию не было времени. И сил — на ходу Стражница не смогла бы вытряхнуть «помехи» из ботинок. А остановиться было нельзя. Вандом выдохлась, она до чёртиков устала и готова была отдать обе ноги за отдых и время на то, чтобы хоть немного отдышаться. Чувствовала: Элион не проще, та тоже на грани обморока. Да и Виртикали на руках вопила — устала, бедняжка, ей бы давно уже поесть. И поспать. Или хотя бы сменить позу. Даже удивительно: сбегавшая почти не вынашивала свою дочурку (по странным физическим законам этого мира), и вместе они были пока совсем чуть-чуть. А материнский инстинкт просто зашкаливал. Но слишком теперь (то есть, тогда) остро маячило осознание всевозможных последствий. Остановишься (на секунду?! на две? не важно!) — уже не побежишь дальше. Не пересилишь себя. Какая бы там не была у тебя сила воли. А не побежишь -… умрёшь. Всё просто. Вандом вздрогнула. Теперешняя уже, живая, возрождённая. Пережившая тот ужас бегства и смотревшая ныне на него со стороны. Их догнали. Их просто не могли не догнать! Их не могли упустить. Не тогда. И неясно, как вообще решились бежать они?! Как дерзнули последовать плану? Ведь даже тогда было ясно — невозможно. Но, может, ими двигало новоприобретённое знание? Знание, что он, Фобос, — их общий брат. И тот, кто самолично убил их отца. Или же они просто попали под волну негативной энергии и бурю силы? Она пробивалась через «барьер», через границу измерений, и неслась из другого мира, с Земли. Там их братец уже пускал корни зла, начинал уничтожение. И убил весь земной мир. «Хорошо, что их (то есть нашей) силы хватило, чтобы как-то обратить тот процесс», — подумалось теперь вскользь. Да, они решились и сбежали. И ведь были даже близки — как странно… — к победе! Ещё немного, и они оказались бы у нескончаемого ряда тел с Земли — это было бы спасением и защитой. Правда, тогда им не было об этом известно. Поэтому они не добежали? Верно, не успели. Хоть и прибыли — в середину ряда, точнёхонько. Только в другом виде. Мёртвые уже. Их поймал и убил не кто-нибудь. Странно — не странно… а сам Князь. Догнал почти единолично. Печально покачал головой, разочарованно опустил плечи… …и ударил. В спину. Мощно. Мгновенно. Так быстро, что и почувствовать никто ничего и не мог. Чуткое, почти что доброе убийственное заклятие. Фобос желал сестрицам мгновенной смерти, без мучений, что ли? Сочувствовал? Что ж, он просчитался. Заклятье было ужасно. И боль от него даже и сейчас далёким отголоском висела где-то глубине тела. Девушка знала, что заклинание действует секунду или даже, скорее, миг. Что оно молниеносно. И чувствовала — да, вот он, миг. Но чувствовала и другое. Как секунда её смерти растягивается в бесконечную вечность. Как боль от погибающего тела нескончаемо медленно и остро, колко расходится по телу. Методично разрывает каждый отрезочек тела. Она застряла в этом событии. Не могла выкарабкаться — да и не пыталась. Оно всё длилось и длилось, приращивая мучения в геометрической прогрессии. И длилось, вот честно, без какого бы то ни было конца. Умирающая мать лишь волновалась за дочь: как та?! Ведь страдает, изнемогает от боли. Точь в точь такими же муками. Но и мысль — всё равно там, далеко. Её слышно будто из-под толстого слоя воды. Или льда. Только вместо такого льда — нестерпимая боль умирания. Нестерпимая и вечная. Честное слово, рыжевласка так и не узнала, когда эта вечность — миг, по-сути, — кончилась. Ей и теперь чуть-чуть казалось: она тут, эта завеса боли, эта нескончаемая круговерть. Прислушайся к сердцу, затихни на секунду. И внутри всё оборвётся. Смерть — она ещё там. Копошится в душé. Как бы то ни было, но вечность вдруг прекратилась (хоть и не совсем). И начался другой миг. Жизнь призрака, увлекаемого мёртвой сестрой. И дальше — новая жизнь. Неясным, правда, остался вопрос: как они снова оказались в замке? Да ещё и с Корнелией. Их не смогли унести в земной мир, ибо они заколдованы? А не спрятали, ибо они переродившиеся, и девочки не смогли их безопасно трогать? Ладно, пусть так. Но зачем они, тысяча болотных лягушек, Фобосу?! Почему он взял их, если вот только что, буквально, на днях убил их?! Почему он не сделал этого снова? Поди разбери его! У Вилл и без того дела найдутся. И они действительно нашлись. Делать с девочками и дочерью было нечего, да и не надо: заклятье прочно держало их. Избавляло от любых нужд. Ну, по крайней мере, до пробуждения уж точно. Но вот сама Вандом действию заклинания не поддавалась. Даже специально пробовала. Не вышло. А живот урчал. И бурчал. И оглашал комнатку скорбными стонами. Они даже рассмешили новоиспечённую мамашу (страно, да?), но тоже ненадолго — улыбаться и хохотать было превыше её сил. Которых даже на одно дыхание уходило немало. Тело её желало одного — прилечь. Но в голове всё кипело. Ей хотелось двигаться. Хотелось что-то делать. Хоть что-нибудь, блин! Главное, сейчас. Сию секунду. Ибо иначе она бы просто взорвалась. как минимум, в духовном смысле. Такие желания, такие посылы во вселенную не остаются безответными. Вселенная обязательно даёт обратный импульс, реагирует на человеческую мольбу. Один лишь минус есть в этой тактике — Вселенная не всегда действует так, как это нужно. Это примерно то, про что говорят: «Бойся своих желаний». Её исполнилось не сразу. После воскрешения внутренние часы у неё были в пролёте, так что «времяощущения» она была практически лишена. Но знала — и так и так прошло уже точно не мало. Ей казалось — вечность. А судя по движению солнца — не меньше нескольких часов. Да, девушка неплохо разбиралась в солнечном и лунном календарях Меридиана. Только проку от этого… За дверью, в коридоре, неожиданно раздался какой-то приглушённый шум. Или показалось просто? Вполне могло — в комнате было до того тихо, а в ушах у девушки так звенело, что и не мудрено. И вдруг — мягко, без скрипа, а с еле заметным шорохом, какой издают обычно хорошо смазанные двери — дверной проём оказался открыт, и в нём появился некоторый господин. Потом уже Вилл узнает, что дверь эта — может и не худшая, но скрипит порядком. Просто человек это был такой — мягкий, скользкий. Ни каблуки стучать, ни жалобно выть петли у него не могли. Вандом аккуратно поднялась с кровать, на которую уже успела опуститься (и едва не рухнуть на дочь) в бессилии. Аккуратно-то аккуратно, а вот пошатнулась она знатно, едва вообще не упала — благо, вновь придерживалась за спинку близстоящего стула. Чтоб его, головокружение это. Так же мягко, слишком уж беззвучно, закрыл господин за собой дверь. Он теперь находился прямо напротив рыжевласки и смотрел на неё довольным взглядом. Сразу ясно: этот посетитель лично к ней. — Стра-ажница? — голос у него оказался высокий, но не девчачий, с чуть различимой хриплой ноткой. Говорил он так, словно пытался польстить и мягенько так унизить одновременно. Даже странно, как хорошо это чувствовалось в одном-единственном слове. Юная мать уже от этого почувствовала себя хуже. Она выдохнула бесшумно, однако с лёгким. Тягостным. И посмотрела на пришлого человека внимательней. Волосы у него были прилизанные, блестящие от «Карви» — единственного геля для волос, который водился на Меридиане и придавал шевелюре очень спецефичную форму, цвет, издавал неповторимый аромат. Этот мужчина с ним переборщил. И словно даже и не замечал того. И пряди у него были какие-то… бесцветные — с чуть желтоватым отливом. А оттенка, цвета и не разберёшь. Странно даже, как у девушки ещё хватило времени (и желания) заглянуть ему в глаза, ведь он недолго. И вот они-то и поразили её. Ну не могут быть такие глаза на… на *этом*! Он весь был какой-то «жидкий», неприятный, ласковато-нахальный, с недобритыми бакенбардами и зелёными (видимо, от природы) ногтями. Ему, если честно, сразу хотелось дать в рожу — ибо другого эпитета к его лицу подобрать просто невозможно. И два глубоких, по-бархатному мягких чёрных глаза были совершенно не к месту. Будь здесь Ирма, она бы не приминула пошутить, мол, улыбка, как «эта ваша Мона Лиза», только в куче… навоза. Тарани бы быстро одёрнула её и нашла бы другое сравнение. А Корни заявила бы, что «такими дурацкими делами она не занимается!» и чинно ушла бы куда подальше от таких разговорчиков. «О-ох, девочки…» И чего это Вилл вспомнила о них так внезапно? Почему вдруг именно сейчас. Эти мысли перебила другая, более важная. А что же сейчас с подругами?! Впрочем, хотя бы Хейл находилась здесь, лежала на кровати, тяжело, но ровно дышала. В порядке, вроде как. Только вот беззащитная совсем. А это значит, что от этого типчика — явно нехорошего, — внезапно возникшего на пороге, владелицу «Земли» необходимо точно уберечь. Вилл с трудом оторвала свой взгляд от его глаз. Таких добрых, приветливых, таинственных, раскрытых на встречу любому и словно бы понимающих. Потом отвела глаза и от бессознательной подруги. При повторном осмотре господин с бесцветными волосами казался ещё более неприятным. И даже его очи никак не могли спасти ситуации. — Да, это я, — полушёпотом-полухрипом ответила она. После воскресения она ещё не пробовала говорить, и это оказалось сложнее и энергозатратнее, чем ей представлялось раньше. Перед глазами заплясали искры. — Наш господин, повелитель Фобос, позвали меня за тобой. Когда он говорил, было хорошо видно, какая неровная у него челюсть. Верхняя сильно «уехала» вправо, нижняя — влево. А когда его рот закрывался, пара зубов торчала сбоку наружу и неизбежно закусывала губу. Если присмотреться, можно было увидеть там более грубые живые ткани. Видимо, раньше там очень часто бывали мозоли. Он сказал именно «наш», «меня», «позвали» и «за тобой». Что могло говорить об одном: этот неприятный человечек считал князя гораздо выше их с Вилл и, главное, имел ввиду, что девушка также в его, повелителя, подчинении. Интересно, как мысли, логические размышления постоянно мелькали на фоне основных чувств и переживаний. У рыжевласки, естественно. — Они знают толк в… дамах. И ты точно должна была приглянуться им. И он медленно, не скрываясь, оглядел избранницу своего господина с ног до головы. Но абсолютно не по-хозяйски. Скорее… В его взгляде чувствовался профессионализм, как это не странно говорить о таком человеке. Он, судя по всему, тоже знал «толк в дамах». Однако же от этого профессионализма только тошно было. Ничуть не успокаивало. И Вилл почудилось, что сейчас ей действительно понадобится ведро. — А знаешь… Он начал внезапно, и от его пришёптывания по спине побежали неприятные мурашки. Чувствовалось — ничем хорошим он не порадует. — Хозяин хороши, ДА?! Её отшатнуло. Голос — действительно мерзкий, хриплый, — загремел о барабанные перепонки, бросился в мозг и загудел… От этого громогласного «да» она задрожала, ей стало холодно и… страшно. Хозяин? И тихо-тихо, словно пытаясь не разрушить гремучей паутины в голове несчастной, прорвались его новые слова. — Новая шрак-ти. И всё. Всё, Всё, Всё. В сознании стало как-то до странного спокойно. Темно — почти не одной мысли. Всё заглохло. Перегрузилась твоя головёшка, а, лидер? Как оплеуха — когда тебя в открытую называют рабыней. Самой низкой наложницей. Пусть и на меридианском языке. Всё. Шнур вытащили из розетки, экран потух. Ожидайте восстановления подключения. Всё. И уже ничего она не запоминала. Сквозь сонную пелену видела, как следует за ним, как шагает покорно. Но ничего не сознавала. Лишь считала шаги. …триста восемьдесят один… …триста восемьдесят два…

***

— Уйди, дрянь кудлатая! — звучно прокричал с порога Фобос. Человечек, чьего имени стражнице так и не довелось узнать, на глазах съёжился, пролепетал «Да, мой…» и удалился незаметно и беззвучно. Казалось, даже двери не открывал. Хотя это уж вряд-ли. Скорее всего, думалось Вандом, магом этот противный, вселявший отвращение и непонятный страх, мужчина не был. А может, он и не мужчина в действительности? И тут вдруг наша героиня почувствовала, что, вероятно, оживает. Оттаивает. Ибо в голове появлялось всё больше мыслей, больше вопросов. Ибо её тело снова ощущало боль, раздражение, усталость. А левое запястье почему-то немилосердно чесалось. Вот пошли и запахи. Правда их было немного. По-крайней мере, она сейчас отчётливо чувствовала запах одеколона — такого, который обычно нравился всем девчонкам (ну, на земле уж точно) — и который совершенно не вызывал приятных ощущений у неё самой, кстати. И едва уловимый аромат свежеиспечённых булочек с маком. Наверное, он доносился из окна, а туда — из кухни несколькими этажами ниже. Внутри отчётливо билось сердце. Бух-бух-бух. Оно — словно железное. Отдавалось болью в грудине, пыталось вырваться из клетки рёбер, прорвать диафрагму. И, видимо, оттого же и тяжёлым таким оно было, ощутимым весом давило на грудь изнутри. И снова мысли. Бух. — Вилл. — Поплыл, поплыл по помещению голос. Медленный, вдумчивый. — Здравствуй. Он потом и ещё что-то сказал. Вроде бы, предложил «проходить, присаживаться». Но этого девушке как-то не запомнилось. А первые слова впечатались в голову, словно в гранит. Бух… Сердце, тише… Что не так? Что происходит? Былые страхи, переживания стали возвращаться, стали сливаться в единый нервный ком. Бух-бух-бух. Казалось бы, ничего особенного. Ведь голос Фобоса Вандом слышала не впервые, и он, как и раньше, был ей вовсе не интересен, не приятен, не привлекателен. А ведь вздрогнула девушка, вдохнула, как ошпаренная. Сколько за время плена побывала она в этих покоях? Раз пять, не меньше. И за всё это время, как не странно, ни словечка не вымолвил князь. В крайнем случае — ухмылки, смешки, учащённое дыхание, стоны, рык. Это она там себе голос сорвала, пока кричала. Не он. Что также характерно, путь в царскую опочивальню тоже претерпел изменения. До этого к пленнице врывались двое-трое громил, чудовищ, настоящих страхолюдин — иначе не назовёшь, — и буквально утаскивали её за собой. И мнение её, и претензии, и попытки отбиться были им до лампочки. Шеф сказал доставить — доставим. А уж там, где сразу одним рывком её — на постель, вопросов не задавали, отвечать не собирались. Там разговор короткий. А дело, увы, длинное. Мерзко. А тут всё вдруг почти чинно-благородно. За Вилл даже зашёл человек. Пусть и такой. Как-то это всё было подозрительно… …Бух… Не вписывалось оно в рамки! Будто землянка была нужна Фобосу не просто потому, что более подходящей любовницы рядом не оказалось. Не потому что князь испытывал сильную потребность в женщине, в разрядке. Но зачем тогда? Почему?! Бу-бух! Это в голове, как спрятанная в кустах старая бомба, рванула новая мысль. Оттиск воспоминаний. «…А почему?..» Слишком странно. Слишком запутанно. И страшно. Ведь кажется — всего шаг до разгадки. Страшный шаг. «…он нас взял обратно…» Один затаённый удар сердца скользнул — не по ребру, а вдоль него. Словно в замедленной съёмке сердце глуховатыми ударам отсчитывало секунды. «…А не убил снова?..» Что. Всё это. Чёрт побери. Означает?! Это не мир — а кошмар! Хуже, гораздо хуже алгебры. Вандом вдруг — только долей мозга, какой-то подсознательной, — отчётливо поняла, как же она соскучилась. По дому. — Вилл… — мягко окликнул её мужчина. Как-то слишко мягко. Но ей было тошно. Ей было вовсе не до того, что голос у него мелодичный, что нотки не грубые, не каррикатурно-злодейские, как в любимых мультфильмах. Скорее, властно-снисходительный, почти томный. Вилл было не до того. Но по коже всё равно побежал неприятный мороз. На задворках сознания отозвалось: как этот бас можно любить? Наверное, и нельзя. И вдруг Вилл поняла — она и сама не заметила, как оказалась поверх покрывала шикарной королевской кровати. Шикарная-то она шикарная, но рыжевласка предпочла бы никогда не прикасаться к ней. А нужно будет не просто прикасаться. Да и не только к кровати. Вилл только теперь заметила — она не в своей одежде. Насколько она успела мельком заметить, какое-то платье в средневековом стиле. А может, раннее возрождение — это уж лучше Хай Лин знает, её же специальность. Да и не важно это. Главное — сама Вандом не переодевалась. Так и была ведь в костюме стражницы. И несмотря на всё, несмотря на ужасы и мерзости прошедших дней, несмотря на всё то, что творилось с ней и её телом, щёки и уши у неё вдруг покрылись румянцем. И сквозь пелену нечеловеческой усталости она осознала: какая это радость — чувствовать себя живой, чувствовать себя не совсем закостеневшей и прогнившей от стыда, страха, ненависти и боли. А ведь всего-то — лицо пылает от стеснения. (И что-то об этом внезапном смущении думал нависший над нею Эсканор?) Будь она чуть более расслабленной, её непременно бы рассмешила эта мысль. А повод для смущения — ничтожный. Кто-то переодел её, пока она была без сознания. Но ей — удивительно! — было беспредельно неловко, она даже совсем забыла про Фобоса. Хоть и ненадолго. — Что? Готова-таки самолично принять господина в своё «неприкосновенное» тело? — насмешливо и басовито спросил он. И тут, от этого голоса, «раба» вернулась сюда, на кровать. А вместе с ней вернулись и боль, и усталость, и отчаянье, и слабость. Вилл слабо выдохнула, ибо держать усилием лёгких грудь приподнятой было гораздо тяжелее, чем… не дышать вовсе. А вместе с физическими ощущениями вдруг пришла идея. Бред, безумие, глупость, да и ни смекалки, ни языка, ни изворотливости, ни уж тем более сил никаких ей на это не должно хватить. Но если не сейчас… … то вся жизнь (закрепощённая, ибо больше шанса не выпадет) пройдёт в укорах самой себе. Нда… Попробовать просто необходимо. Она попыталась сделать рывок. Вышло. И, главное, показалось ей, какой мощной силы рывок! Как оказалось, нависшему над ней Фобосу на один укус. «Минутка разговоров уже закончилась?» — хотелось спросить ей. Даже можно просто прохрипеть. Но так, чтобы он услышал. Не столько из интереса, сколько чтобы отвлечь. Именно это, кажется, и называется вопрос ради вопроса. Пусть, пусть время оттянется ещё хоть на чуть-чуть. Что бы там она не говорила, не думала, но так отчётливо чувствовала, из каких последних сил сдерживал себя князь — не из-за жалости или чего-то такого, а просто раззадоривал себя и оттягивал удовольствие, — как сильно давил на неё сквозь мантию твёрдый, почти каменный бугор в области паха… Что пленница уже почти ощущала его «плоть» внутри себя. И ей, оказывается, этого решительно не хотелось. И страшно было. Однако издать ни звука не получилось. Голосовые связки сами по себе всё также не окрепли после воскрешения, работали с болью — как, впрочем, и всё в организме, — и с трудом. Но теперь уж совсем словно присохли друг к другу. И ничегошеньки. Лишь слабо похрипывало дыхание. Сил на решительную фразу не нашлось. Так что, Вилл была крайне удивлена, поняв, что смогла выскользнуть, буквально выплыть или вытечь из-под врага. Но это — ладно. Бывают удачливые повороты. Интереснее то, как сразу (и почти впервые за всё время на Меридиане в это посещение) встала она в боевую стойку. Ноги, руки, подбородок и даже запястья — всё в определённой единой позиции, которая обязана быть устойчивой. И каждый мускул в теле этой маленькой девочки, вставшей в стойку, был более чем в равновесии. Что странно при её-то усталости. …Вообще, много чего было странного… Непонятного и неясного. Причины поступков, их последствия, ход и развитие событий, непонятные смерти, возвращения к жизни, загадочные упадки сил и их внезапные возвращения. Что это? Словно игра чья-то, выдумка. Кто устроил всё это так нелогично, глупо? Зачем?.. А апогеем стали волшебные (то ли сохранившиеся её собственные силы, то ли вдруг пришедшие силы её как дочери двух великих властителей) силы. Она. Вдруг. На сознательном уровне даже не думая о таком варианте. А на бессознательном… Девушка не могла взять в толк, почему и как это у неё вышло. Она поставила силовое поле. Мощное. Пусть и совсем не долговечное. Лучше, чем ничего. Фобос был, мягко говоря, поражён. Слегка в шоке. Секунды на две. А потом — быстро и резко начал прорываться.

***

Вот оно! Ощущать в себе с одной стороны слабое, а с другой еле сдерживаемое движение силы. Удивительно, как за какие-то несколько дней отвыкла предводительница стражниц от этого. От потока энергии, от дрожащего покалывания в пальцах, усиливающегося в области фаланг, от поднимающихся в воздух наэлектризованных волос и от той удивительной гармонии, что вдруг начинала объединять её тело во что-то целостное и могучее. Господи, как многое понимаешь после долгого перерыва! Оказывается — да! — всё это появлялось в ней каждый раз. Просто было настолько привычным (а в первый раз слишком необычным), что дочь молний была не в силах разобраться в своих ощущениях и изменениях. Наверное, девочки тоже. Только одно действительно мешало. Ощущение пустоты в сердце. Оно было малым — в конце концов, там были и подруги, и новообретённая* сестра, и дочь, и, что уж там, горячие, жгучие ярость и ненависть. Но чего-то — чего-то небольшого, но крайне важного, крайне необходимого — не хватало. «Чего-то?», — спросил её внутренний голос. Басовитый, строгий и честный. «Сердца», — ответила она ему одним выдохом. Сердца Кондракара не было. А ведь они срослись, притерпелись друг к другу за годы. Сердца: её и Кондракара — стали одним, единым целым. И даже сейчас, этой самой пустотою, ощущала она, как бьётся в дали Кристалл. Чувствовала тепло рук, которые лежали на гладкой поверхности внезапно взволновавшегося магического предмета. Да, Тарани теперь должна была понимать Вилл. Не в такой большой степени, конечно… Но слияние Сердец ни для кого не проходит бесследно. «Сердце, сердце, милое!» Снаружи рыжевласая «раба», как её назвал тот, — камень, энергия сопротивления и воли, а внутри — жалобный-жалобный голос. Как у потерявшегося ребёнка. Который зовёт его, как последнюю спасительную надежду. Защити, убереги, усиль преграду, дай воли, дай сил сопротивляться. Да, это то, что нужно, то, что поможет. Но гораздо больше хочется прошептать: «А лучше — совсем унеси меня отсюда». Пусть одними губами, пусть едва ворочая языком, но попросить. Попросить и свернуться исхудавшим клубочком. Чтобы уже либо никто-никто не смел притронуться, либо добили бы сразу и тоже навсегда. Так, надо набрать в грудь побольше воздуха. Больно, а ещё кажется, что вот-вот треснет и разойдётся кожа из-за непомерно раздувшихся лёгких. Зато это отрезвляет, возвращает с небес на землю. Скорее уж, на Меридиан. И вся сила, вся воля стражницы слилась в одном стремлении, стала цельным щитом, невидимой, но ощутимой преградой, энергобарьером. И планом — решительным, отчаянным, опасным, жертвенным. Но единственным. Вилл — сгусток нервных клеток, несущий разрушение, сопротивление и единственную принимаемую волю. Решение. Не-об-ра-ти-мо-е.

***

Фобос злился. Раздражался, нагнетал в себя совершенно не подобающей такой царственной особе негативной энергии, был непростительно не собран. Желание было не изучать слабости её барьера, не искать источник её внезапной силы, не думать об атаке, не сбирать элементы вселенной для точного и победоносного удара, а вмазать ей. Просто сжать кулаки ещё крепче — и костяшками по ней. Хрусть! Не важно, куда бить. Просто. Но сильно, так, чтобы содрать кожу на собственных фалангах. Всего разок хорошенько врезать по этой наглой, необузданной… Блин! Он сознавал, что рассудок у него сейчас был вовсе не спокойный и холодный. Да разве у него сейчас вообще был рассудок?! Наверное, да, раз князь всё ещё не убил эту девчонку. А то ведь и правда: как бы он не бесился, но позволить себе расстаться с ней, простить себе такое… Нет. Фобос дико хотел её. Он с вечера мечтал о ней, он жаждал её. Что там вечер — каждый раз, отпуская её (а иногда и вышвыривая из комнаты) он уже больше всего хотел её возвращения. Так было и до её смерти. И это же томительное чувство не оставляло его с самого мига, как остановилось её сердце. Не оставляло и теперь. Потому что, видите ли, этой «дамочке» вдруг удалось посопротивляться. Это была почти его слабость. Вилл не видела её — и зря. Он был почти что немощен в этот миг, настолько неконтролируемыми стали его раздражение, похоть и удивление. Конечно, он выглядел устрашающе, но пребывал в столь опьяняющем смятении, что оказывался открыт для нападение, его можно было повергнуть. Но именно в этот миг. Однако Вандом — для неё этот момент тоже был «слишком». Она была полна адреналином, дикой решимостью и страхом. Взрывной такой коктейльчик. И мозг в таких действительно критических условиях соображал ох как худо. Знала бы она, что упустила свой шанс. Она — перед ним. Там, у стены. Волосы все сбились, растрепались. Одна большая рыжая прядь падала прямо на её лицо, наполовину скрывая её правый глаз. Ух, сейчас бы Фобосу эту бестию как схватить за это «чудо» на лице, да как намотать на кулак, так, чтоб гримаса боли на воинственном личике. Фобос ещё многого не знал. Любит он её, не любит? Нужна ли она ему? А может даже и необходима? Или так, игрушка? Или возможно это искажённые, ненормальные чувства привязанности к любимой сестре? Ведь (и это он помнил отчётливо) эту из сестёр он в детстве любил. Она — не Элион. Капля пота стекала по её виску. Иш, устала она, иш, замучилась прямо-таки! Князь ощутил с новой силой досаду. Уж лучше бы эта «сильная и независимая» была теперь там, на кровати, под одеялом и под ним, под Фобосом. Тоже бы, конечно, вспотела, но зато пользы — не в пример больше. Руки выставила, защищается. Глупая. Фобос легонько усмехнулся. Как будто от него можно защититься. Но в действительности Эсканор не был так уверен в своих силах. На первый взгляд он был хозяином положения. Ему и хотелось быть в данной ситуации царём и Богом. Но стражницы побеждали его. И не раз, и не два. И внутренне он уже сомневался… А Вилл — нет. Решение было ею принято. Она обдумала его. Она смирилась. Она была готова. Го-то-ва… Теперь главное-сделать-всё-верно. Осечка — всего одна, — и жизнь полетит прахом. Хах. Как будто если всё пройдёт гладко, и ты добьёшься успеха, жизнь наладится. Вилл тоже справедливо окрестила себя глупенькой. Да, Вилл знала, что новообретённый план губителен для неё самой. Да, подписывать свой приговор, составленный добровольно, без возможности что-либо в нём изменить, страшно. Очень страшно. А в сущности — всё до смешного просто. До того просто, что даже ещё печальней. Самопожертвование! Как не ново. Но ведь действенно. От таких мыслей бы усмехнуться — горько, с едким таким смешком. Но губы болят. Возможно, раньше Вандом показалось бы глупым, даже идиотским — идти на такое ради других благ. Ради какой-то глупой материальности. Слишком цинично и алчно. Но сейчас-то, сейчас она понимала — эта «материальность» не только деньги. Это ни что иное как медицинская помощь, одежда, помещение для жизни. И самое обыкновенное — пища. Смешно, да. Но без этого всего прожить, мягко скажем, нелегко. Да, да… Да, подтвердила стражница. Это верный ход. Возможно, он и единственный. Но ведь нельзя же делать всё это для себя. Рыжевласка буквально шла на убийство самой себя — собиралась иди, — и понимала чётко только одно. Если уж гореть, то уж так, чтобы всем тепла хватило.** И Элион, и Корнелии, и Виртикалин. И тем, остальным, которые точно появятся за малышкой. Нервное, злое дыхание князя выдернуло её из филосовствования. Вернули к реальности, к мерзкой жизни, к вопросу о необходимости срочных мер. До этого перед капитаном команды стражниц была одна только теория. Всё в голове. Теперь предстояла практика. Ах, мамочки, страшно-то как. Как бы собраться, как бы силы в себе найти? Он ведь рядом. А будет ещё ближе. Нужно заговорить. Заговорить необходимо. Фразы давно заготовлены и даже более чем выучены. Вызубрены. И гремят, бесконечным повтором идут в рыжей голове. И всё-таки, как сложно! Сложно чертовски, сложно дьявольски. Сложно до того, что Вилл даже внимания не обращала на ноги, дрожавшие от жгучей боли. Она даже не замечала, что вот-вот готовилась рухнуть в полном бессилии на колени. Рухнуть и впасть в кому. Не видела она этих трудностей, забыла об них обо всех на пару мгновений, чтобы сконцентрироваться на главном препятствии. Голосе, который однозначно точно должен был сорваться, захрипеть, «сломаться» на первых же строках речи измождённой мисс. Она была мертва — когда-то. Или всё ещё? И без того для воскресшей покойницы вела себя на редкость бойко. Вилл боялась, что выдаст свою полную неготовность к сопротивлению, едва откроет рот. Вилл обязана говорить твёрдо. Вилл обязана произвести впечатление. Вилл обязана показать свою стойкость. И силу. Против Фобоса без силы — никуда. Разжала губы. Даже не вдыхала ещё, а воздух уж ворвался в рот. Вандом почти усмехнулась. Было больно. А воздух на вкус показался ей схожим с… не важно. Ей и самой мерзко стало. «Конец», — усмехнулась она у себя в голове. — Фобос, — тихо, но уверено окликнула она своего мучителя. Горло за саднило, в голове всё помутнело, закружилось. Язык заболел как прикушенный. Девушка едва удержалась от того, чтобы не схватиться за любой предмет в пространстве комнаты, дабы не упасть. Могла бы и за стену ухватиться. Но в итоге: и не покачнулась. А чего вы хотели? Лидер. И не такое выдерживала. Пауза. По сценарию пауза маленькая. Такая, чтобы он успел глаза на неё заинтересованно поднять. Всё, смотрит. Замер даже. Что это, мол, мне моя рабыня вдруг приготовила? Заговорила? Заговорила. Хоть и немного. Вдохнуть хочется, воздуха мало. Но мало его — катастрофически. И если вдыхать — то втянется он громко, со свистом. Доложив при этом Эсканору, как нелегко даётся его пленнице каждое слово. Поэтому — не вдыхать. Сразу после паузы спокойно, ровно, даже холодно закончить. Отстранёно так. — Я хочу предложить тебе, — и тут почти заминка. Грудь болью сжало. Тут глаза из орбит полезть должны были, да стоны боли. А она, вопреки логике: — …сделку. Деловое предложение. Союз. Сотрудничество. Назвать можно было по разному. Всё одно — мерзко. И вот теперь — самое страшное. Говорившая осознавала — вот-вот грохнется в обморок. И тогда всё, прости-прощай все замыслы. Он чует твою слабость, понимаешь? Ещё немного, и он снова станет повелевать тобой. А ты ничего не добьёшься. Скажешь, нет? Всё ты знаешь, Вилл. И в особенности то, что ждёт тебя в обоих случаях. И в случае, когда сделка пройдёт успешно. Только вот легче от этого не станет. Кому же хочется терять свою гордость? Кто желает отдаться во всевластные руки страха? Ну, и боли, конечно… Но ничего, пускай хотя бы девочкам это принесёт пользу. Главное — это выстоять. Это держать себя достойно. Не упасть, не рухнуть, не зарыдать в голос, не закричать, нет, не закричать ни за что — это было бы слишком логично. Ощущение вечной боли от смерти всё ещё гудело внутри подсознания, разгоняло по телу замерзающую кровь. Фобос задумался. На секунду? На две? На пол часа? Восставшая не заметила. Какая ей разница? Всё равно каждый миг теперь тяжелее многих часов раньше. Самое важное — результат. Цель. Ради неё нужно держаться. Удерживать силовое поле. Столько, сколько можно. Даже больше: сколько нужно. А нужно порядочно. И точно. Точность в такой ситуации диктует все правила. Снимешь защиту сразу после предложения — поймут, что сил на щит попросту нет. Снимешь сразу после ответа (причём любого) — решат, что Вилл слишком доверяет сопернику. А слишком долго держать попросту не выйдет. Давай. Ты сможешь. Ты — стражница Кондракара. Или нет? Кто она теперь? Разве стражница? Без Сердца-то… Разве землянка? Разве Вандом? Разве «ты» — Вилл? Та самая, рыжая девчушка, двоечница по математике, дочь матери-одиночки, любимая подруга и девушка. Та самая, будущая пловчиха Вилл. Нет. Не после осквернения. Не после родов. Не после пережитого. А разве… она живая вообще? Нет. Теперь уже точно нет. А вскоре, когда будет заключён договор, — тем более. Может быть, она уже и не лидер. Командовать ей тут некем, вывести подруг и детей она отсюда не сумеет, спасти не сможет. Но она когда-то была лидером. И, пусть даже и в память об этом, она обязана помочь им. Любыми средствами. Даже самой собой. Фобос размял шею — раздался неприятный хруст. Потом улыбнулся широко так, довольно. Ох, не к добру это… Чего лыбишься? Доволен, удивлён? Он сделал карикатурный реверанс. — Я согласен обсудить с Вами условия «сделки», мадам. И снова улыбнулся. А темнота вокруг него стала видимой. Чёрной и страшной. КОНЕЦ ДЕВЯТОЙ ГЛАВЫ.