Wenn die Turmuhr zweimal schlagt

Наконец покончив с делами, мы вышли из храма на свежий воздух. За время службы на улице заметно похолодало и поднялся сильный пробирающий насквозь ветер. Краем глаза я заметил, как передернуло парня, вышедшего за мной следом, от одного из резких его порывов. Да, погодка-то разбушевалась к ночи, хотя, казалось бы, кругом горы, но, видимо, даже они не спасали от надвинувшейся стихии. Что ж, надо поскорей с этим покончить и отправиться в келью, а то заморожу ведь паренька. Совсем, бедняга, съежился. Юноша молча стоял рядом в одной легкой хлопковой рубашке и дожидался, пока я наконец отыщу в безразмерных карманах рясы ключ и запру церковь на амбарный замок. Никогда не понимал, зачем вообще закрывать ее. Максимум, что оттуда можно унести, так это проржавевшие подсвечники, потрескавшиеся лавки да восковые огарки. Но раз надо закрыть, то пожалуйста. — На, возьми, совсем ведь продрог, — искренне не понимая, что на меня нашло, я снял с себя тяжелую церковную рясу и протянул ее юноше. Меня тут же обдало прохладное дыхание дремлющего леса, но все же почему-то я не передумал. — Но… — вытащив руки из карманов брюк, воспротивился он. — Да ладно тебе, бери, — с доброжелательной улыбкой настоял я, и он согласился, накинув этот не иначе как балахон на плечи. Странно, раньше я бы никогда не отдал и частички своих вещей, а сейчас вдруг занялся благотворительностью. Нет, пора заканчивать с этим, а то еще превращусь в мецената. Наверное, молитв начитался, вот и начал чудить. А хотя на кой-черт мне сдался этот расписной балахон, пусть хоть забирает. — Спасибо, — лучше закутываясь в плотную рясу, чуть слышно сказал Рихард и бросил на меня теплый взор. По крайней мере, мне так показалось. — Пойдем, — наконец покончив с замком, позвал его я, чуть углубляясь в подлесок. В основном он состоял из подроста елей и пихт, но иногда там можно было наткнуться и на осину. Природа — вот единственное, за что можно любить это место. Бескрайние леса, полные разнообразной растительности: от многовековых сосен, сейчас больше похожих на огромных темных истуканов, до только что взошедшей, но уже затоптанной нашими ногами манжетки. А насколько богат здесь животный мир: звуки легких перелетов птиц, протяжное угуканье филина, стрекотания кузнечиков, редкие перекликивания сверчков — даже ночью лес не засыпал ни на минуту. Рихард шел прямо за мной, видимо, боясь свернуть даже на шаг с узкой тропинки, ведущей к моему дому. Ряса была немного великовата юноше, поэтому задний подол с шелестом стелился сзади по траве. Хоть лес и был наполнен лунным светом, но все равно он выглядел немного отталкивающе, а тонкие лапки молодой осинки так и норовили схватить за ногу. Мы шли молча, за всю дорогу не проронив ни слова. Весь путь до дома занял у нас не более трех минут, по истечению которых мы подошли к небольшому чуть обветшавшему деревянному дому, возвышающемуся на поляне будто из темноты. — Проходи, — приглашая войти первым, я распахнул перед ним тяжелую дубовую дверь и, в последний раз взглянув на небесное полотно, сияющее осколками далеких звезд, тоже прошел в дом. Люблю ночные прогулки, правда, сегодня из-за прихода гостя придется себе в этом отказать. Только я захлопнул дверь и защелкнул ее на задвижку — меру предосторожности от незваных лесных гостей, один из которых как-то раз уже наведывался ко мне, — как часы на далекой башне разразились тихим, еле слышным здесь боем. Надо же, уже полночь, а вроде только еще не было и одиннадцати. Тем временем мой гость молча стоял на пороге и жался к стене, не решаясь пройти и шагу внутрь без моего дозволения. «Ну что ж, дружочек, добро пожаловать в скромную келью священника и настоятеля деревенского церковно-приходского храма. Только стой, сначала помолись, перекрестись и поклонись в пол!» — так мне, что ли, ему сказать? Постараюсь общаться с ним, как с обычным человеком, надеюсь, и он пойдет мне на встречу, а то надоело быть изгоем для всей деревенщины. Действительно, пора бы обзавестись друзьями. А это разве не повод? — Проходи, не стесняйся, — широким жестом я обвел все свои скромные апартаменты, и юноша, разувшись, пошел за мной. Черт, как же забавно на нем смотрится моя ряса! Что я еле скрыл так и проступающую при его виде улыбку. — Спасибо, Вы… ты так добр ко мне, — в его голосе чувствовалась искренность. Когда на его лицо упал свет горящей свечи, я вновь встретился взглядом с его бархатными оленьими глазами, все так же полными какой-то непонятной мне грусти. О чем же он скорбит, я вроде никого не отпевал? — Да что ты? Проходи вон в ту комнату, там, в конце коридора, — указал я на одну из двух дверей. Вообще лачужка, называемая кельей, была очень мала: прихожая, постепенно переходящая в небольшой коридор, кухня и комната, вмещающая в себя и кабинет, и спальню. Конечно, есть еще и чердак, но его лучше обходить стороной, неизвестно, каких тараканов он скрывает. Тем временем я отправился на кухню, чтобы поставить на огонь чайник и хоть чем-то угостить юношу, от которого веяло какой-то приятной, но неопределенной тайной и загадкой. Что-то чарующе-завораживающее светилось в его теплом бархатном взгляде, что-то манящее и притягивающее, но при этом странное и пугающее. Когда я вошел в свою комнату, Рихард кое-как пытался выпутаться из-под плотных тканей рясы так, что из-под бесформенного балахона торчали только ноги и местами кисти рук. А выглядело это все довольно забавно: Рихард пыхтел и копошился, походя на расшитый мешок с ножками. — Что ж ты делаешь?! Давай помогу, — я подошел к нему и, приподняв полы и одернув рукава, помог снять рясу. Только вот вместе с ней случайно стянулась и легкая хлопковая рубашка юноши, обнажив предо мной бледное достаточно крепкое тело — видать, работа в деревне, а особенно на полях, отразилась на его фигуре. Но вдруг я заметил на гладкой спине в области лопаток какие-то длинные побуревшие следы, и почему-то мне стало жалко парня, небось, тяжело ему приходится. Почувствовав отсутствие рубахи, Рихард тут же сжался то ли от холода, то ли от стыда. Он как-то обиженно с толикой смущения посмотрел на меня и, выхватив рубашку из моих рук, тут же поспешно натянул ее на тело. Пока юноша приводил себя в порядок, я достал из комода новые свечи и заменил ими огарки из подсвечника. Тем временем на кухне, уже вовсю надрываясь, шипел чайник, на зов которого я и отправился. — Пойдем на кухню, хоть чаем угощу, — позвал я Рихарда вслед за собой, отчего он даже немного вздрогнул. — Спасибо, — конечно, не забыв поблагодарить, он поплелся за мной. Кое-как я откопал где-то на верхних полках вторую кружку, правда, ручка была уже давно отбита, из-за чего держать ее было не особо удобно, поэтому, чтобы юноша не обжегся, я благородно взял ее себе. Чай в этих богатых лесами да лугами местах всегда был отменный, к тому же прихожане часто «жертвовали» церкви травяные сборы, которые, несомненно, перепадали по цепочке ко мне. Разнообразная палитра вкусов и ароматов чудесного напитка — вот то, чем я с гордостью могу похвастаться. От липы и ромашки до мелисы и василька. Но чай на малиновых листьях с шиповником не мог сравниться ни с чем, им я и решил угостить гостя. — Спасибо, — опять сказал он, когда я протянул ему кружку с горячим чаем и придвинул пиалу с земляничным вареньем — тоже пожертвование прихожан. — Да ладно тебе! Хватит благодарностей, я же не последний кусок хлеба отдаю, — с этими словами я взял свою кружку и отхлебнул горячего чая. Вот зараза — язык обжег. Я поморщился от неприятных ощущений, еле сдерживая мат, ведь не положено же священнослужителю сквернословить. Юноша молча сидел напротив меня, поглядывая то в мою сторону, то вдруг отводя взгляд, и неспешно, по чуть-чуть отхлебывал горячий напиток, изредка прикладывая к тонким губам ложку с вареньем. В воздухе зависла всегда так сковывающая и омрачающая все тишина, надо как-то разрядить обстановку, иначе совсем осточертеть ко всему можно. Есть у меня одно небезызвестное средство… Видимо, придется воспользоваться его помощью. Отодвинув кружку в сторону, я поднялся и направился к подвесному шкафу, где, собственно, и располагалась та самая «помощь». — Бальзам. Не хочешь попробовать? — улыбаясь краем губ, сказал я и протянул бутылку, показывая юноше. — На травах. — Нет, спасибо, — замявшись, сказал он, все же покосившись на бутылку. Вижу же, что хочет, но снова стесняется. — А какой аромат! — сняв пробку, демонстративно я блаженно вдохнул крепкий запах, чуть отдающий корой, и тут же, подобно дьяволу искусителю, добавил. — Грех не попробовать? — Нет, что ты, я не хочу… — стараясь достойно держаться перед как-никак церковным лицом, упорствовал Рихард. — А может, хочешь, — уже отобрав у него кружку, я подлил туда немного бальзама, с легкой улыбкой поглядывая на юношу. — Пей, не бойся. Это даже полезно. Надеюсь, хоть теперь найдется тема для разговора. Столько же ароматного, текучего темно-коричневого напитка я налил и в свою кружку и, сделав несколько глотков, почувствовал, как горькая, но согревающая жидкость постепенно разливается по телу, наполняя мягким теплом. Как ни странно, но от добавления бальзама обычный чай приобрел легкий кофейный аромат, так любимый мною еще со времен городского проживания. Здесь же достать этот тонизирующий напиток было просто не возможно. А чай, и так неслабо отдававший травами, еще и прибавил привкус меда и спирта. Одним словом, напиток получился отменный, кажется, это почувствовал и Рихард, потянувшийся за куском сладкой булки. — Ну и как тебе? — в надежде, что мой молчаливый гость теперь окажется более разговорчивым, спросил я. — И в правду замечательный напиток, — жуясь и при этом улыбаясь, ответил юноша. — А теперь, может, расскажешь о себе? — поняв, что, видимо, сам он на беседы не очень-то настроен, мне пришлось клещами вытягивать из него интересующую информацию. — Ох, понимаешь, не хотелось бы погружать тебя в свои проблемы… — тяжело вздохнув, Рихард отхлебнул чая. — Лучше высказаться — легче будет. Представь, будто на исповеди. Я просто выслушаю и не стану донимать тебя глупыми расспросами, — пожав плечами, предложил я. — Ну… Хорошо, так и быть, — допив, начал он. Я же взял наши кружки и стал наливать еще. — Скажем так, еще с раннего детства с семьей мне не повезло. С виду, конечно, может показаться — обычная семья: родители и сын. Но так только со стороны. Думаю, уместнее будет копнуть чуть глубже, — горько улыбнувшись, сказал Рихард, с некоторой усмешкой взглянув в мою сторону, и отпил крепкого чаю. — Как я понял еще в пять лет, глядя на других, ребенком я был далеко не желанным. Родители были так, для галочки, на деле же я был полностью предоставлен самому себе да деду-покойнику. Оглядываясь назад, не могу вспомнить ни одного нежного поцелуя матери, ни крепких объятий отца. Единственное, что я слышал от них — это «иди есть», да и то если вспомнят, или «почему скотина не кормлена». Когда мне стукнуло двенадцать, не стало и деда — помер от долгой болезни. А ведь только он был способен понять меня, только он с пеленок возился со мной, заменяя непутевых мать и отца. Дед был единственным, кто относился ко мне по-человечески. Даже когда мать шутила: «Оставь его — пусть помрет уже спокойно», я до последнего стоял, как часовой, возле койки старика, не представляя, что буду делать после его смерти, — на мгновение он замолчал и, отрывая туманный взгляд от содержимого кружки, обхваченной ладонями, посмотрел на меня. Его бархатные глаза блеснули в огненном свете, и вновь я смог прочитать в них ту же смиренную грусть, замеченную еще тогда в храме. Так, он молчал, видимо, собираясь с мыслями, а я просто тихо смотрел на него, всем видом давая понять, что способен выслушать, как никто другой. — Но вот, дед умер и остались от него только холмик на погосте и, пожалуй, светлая память, — почесав нос, он продолжил уже совсем по-другому: тихо, скорбно, дрожащим голосом. — Тут-то все и началось: исчез рыцарь — рассвирепел дракон. Без дедова контроля мать с отцом, в подчинении которых я теперь и находился, подобно беспризорным детям, скатились едва ли не до юродивых. Что огород, что хозяйство, что скотина — все оказалось на мне. Естественно, я не справлялся, за что вскоре познал тяжелую руку отца. Мать не слушала, а только хохотала в ответ. Собственно, ничего с тех пор и не изменилось: родители, духовно отрекшиеся от сына, и сын этот, пашущий на них, — все по прежнему, только теперь я с возрастом способен осознать эту открытую неприязнь и по полной почувствовать всю родительскую ненависть. Договорив это из последних сил, Рихард с грохотом поставил пустую кружку на деревянную столешницу, поднялся и едва ли не бегом выскочил из кухни, скрывшись в дверном проеме. Я инстинктивно хотел было тут же броситься за ним, но что-то удерживало меня, не давая подняться со стула, и это что-то находилось сейчас не снаружи, а именно внутри. Странная, непонятная опустошенность давила на меня после его рассказа. Жалость, обычно чуждая мне, вдруг проснулась по отношению к этому пареньку. Казалось бы, какой молодой, а уже такой разбитый. Но с чего это вдруг именно сегодня он решил заночевать в церкви? Почему ни завтра, ни вчера, ни неделю, ни месяц назад? Ведь, судя по его словам, он, должно быть, уже привык к такой незадавшейся семье? Неужто дело совсем в другом? Забив свою голову дюжиной безответных вопросов, я не выдержал и соскочил со стула, стремясь найти этого загадочного юношу, пусть даже и в лесу. Но, к счастью, далеко он не ушел. Проходя мимо своей комнаты, я заметил знакомую фигуру, робко присевшую на край моей кровати. Расположив локти на коленях, он тяжело опустил голову на ладони, создавая нечто наподобие купола вокруг своего лица. Неся в руках свечу, я неуклюже подошел ближе и поставил свой огонек рядом на тумбочку. Тусклый свет стал чуточку ярче, но Рихард, видать, полностью погруженный в неприятные воспоминания, никак не отреагировал на перемены. Я же в то время просто молча сидел рядом, озадаченный резкой переменой настроения поначалу вполне дружелюбного юноши. — А теперь что-то случилось? — наконец я поднабрался духу и высказал волнующий вопрос. — Да, — коротко ответил он, все так же не поднимая взгляда. — Случилось. — Не бойся меня, я никому не скажу, — я постарался хоть что-то выдавить из себя, чтобы в комнате вновь не воцарилась эта звенящая тишина, нарушаемая лишь стрекотом неугомонных сверчков за окном и ночной мошкары, летящий на свет в нашем окошке и с глухим стуком ударяющейся о стекло. — Сегодня, когда отец схватил меня за шкирку и вновь попытался ударить, я не выдержал… — Рихард понизил голос и, казалось, еще ниже склонил голову. — Вонзил долото — первое, что в сарае попалось под руку — ему в плечо. И кажется, немного не рассчитал силы… — он тяжело вздохнул и, резко подняв голову и заглянув мне в глаза, тут же быстро добавил. — Просто… Просто я испугался! Мне надоело это всё! В ответ я просто не мог ничего сказать, даже выдавить из себя пресловутое «угу» казалось мне лишним. Вот все и встало на свои места: и неожиданное появление певчего на ночь, и темные полосы на его спине, и эта неподдельная грусть в его бархатных оленьих глазах… Сейчас Рихард вновь сидел так же: опустив голову на ладони, скрываясь от мира и изредка тяжело вздыхая. В нерешительности я, следуя методике по успокоению кающихся, просто опустил свою руку ему на спину, отчего он немного вздрогнул, но виду все же не подал. В воздухе повисла все та же звенящая тишина, наполненная легким стрекотанием сверчков за окном и тихим посвистом ветра. Невольно я переместил свой взгляд в ту сторону, чтобы хоть как-то собраться с мыслями и выдавить из себя что-нибудь наподобие совета. За стеклом в темноте кружилось и мелькало множество маленьких блестящих звездочек, хаотично вырисовывающих в ночи замысловатые фигуры, очерчивая своим тусклым светом легкие очертания близстоящих деревьев. — Вот, теперь тебе, думаю, понятно, почему я решил остаться в церкви, — наконец уже более спокойно произнес он и поднял на меня взгляд. — Да уж, не повезло тебе с семейкой, — чтобы хоть как-то подбодрить, сказал я, убирая руку с его плеча. — Ха, не то слово! — оживившись, поддакнул Рихард. — Да ладно, ты не виноват. Семью ж не выбирают, — кажется, мне все-таки удастся наладить раз говор. Вот что-что, а свою набожную семейку я могу хаять бесконечно. — Вот, знаешь. Я тебя понимаю — тоже не особо-то мне с ними повезло. Хоть до рукоприкладства и почти не доходило, но моралью своей они мне так еще жизнь подпортили! Вот ты думаешь, почему я здесь? Зачем мне все эти пустые молитвы да обряды? — Ну… По велению души, наверно… — в сомнении промямлил он. — Да ни черта подобного! — приправив речь жестами, воскликнул я. — Душа моя гниет сейчас где-то в подворотне в тысячах милях от этого забытого места. Утеряна она еще при моих попытках заняться нормальными науками, а не замаливании своих и чужих грехов. Всё, всё это только из-за родителей! … Дальше я пустился в воспоминания о потерянной жизни, припоминая все вплоть до косых взглядов друзей. Впервые за всю жизнь я наконец смог высказаться, не скрываясь под маской духовного лица. Я говорил чисто и искренне, не волнуясь о последствиях сих откровений, и с каждым выплеснутым буквально из недр души словом мне становилось в разы легче. Сейчас исповедовались не передо мной, а я сам высказывал все свои переживания. И пожалуй, это исцеляло лучше, чем алкоголь, хотя употребленный нами бальзам тоже неплохо развязывал язык. — Да-а, друг, смотрю тебе тоже несладко пришлось, — улыбаясь, сказал Рихард, когда я наконец закончил свои разглагольствования. «Друг» — это слово, сказанное впопыхах, приятно обдало мои уши. Впервые за все то время, что я провел в этом месте, ко мне так обратились. — Вот только я одного не понимаю: почему тебе бы сейчас не уйти отсюда и не начать жить заново? — А черт его знает, видать, закваски не хватает, — отмахнулся я, чувствуя свое задетое больное место. — Я тоже, правда, не знаю, как я завтра ворочусь домой. Отец же на мне живого места не оставит, — снова вернувшись к своим тревогам, Рихард вздохнул. — До завтра еще далеко. Что-нибудь придумаем! — махнул рукой я. Как ни странно, но, несмотря на позднее время, спать абсолютно не хотелось. Возможно, я просто давно так активно не общался с людьми на посторонние темы, что с непривычки и увлекся беседой, забыв обо сне. — Не переживай — само пройдет. Главное — время, пусть он немного успокоится. Можешь пока у меня перекантоваться. — Да, наверное, — пространственно ответил он. — Кстати, я все хотел сказать… Голос у тебя красивый, такой мягкий, живой, — пользуясь случаем, не забыл упомянуть я. — Спасибо, мне многие говорят, — засветился от комплимента юноша. — Не хотел было сначала в церковный хор идти, но вот, приятель подтолкнул, говорит: развивать талант надо. Хотя какой уж там талант! - Так, бард, не более. — Ну уж, не скажи. Я не раз, будто околдованный, заслушивался, — признался я, вспоминая те песнопения, разносящиеся над высокими сводами. Тогда я просто слушал и наблюдал за этим певчим, а вот теперь уже смог познакомиться с ним поближе, окунувшись в его проблемы и поделившись собственными. Сейчас мне даже казалось, будто мы знаем друг друга не меньше года. — Вот, знаешь, есть там в храме такая необычная атмосфера, даже, можно сказать, специфическая. Ощущение чего-то чистого, невинного, святого… То, что помогает успокоиться, собраться с мыслями, на мгновение улететь в зазеркальный мир, — он понизил голос, придавая ему оттенок какой-то чарующей духовности и ближе наклонился ко мне. — Только там можно поймать тот диковинный момент, когда люди, затаив дыхание, готовы меня слушать. Слушаешь и ты… — уже чуть ли не шепча добавил он, блеснув взглядом. — Но только там можно увидеть настоящую душу человека — ужасную, черствую, тщеславную. Все люди одинаковые: ищут во всем выгоду, даже, казалось бы, это священное место не делает их душу чистой, — тихо шепча, он вдруг опустил свою руку в мою ладонь, слегка сжимая, но я почему-то не удивился, а принял это как должное. — Они приходят к тебе, чтобы получить прощения, и вновь уходят грешить, только уже с чистой совестью. Я знаю, ты тоже так считаешь. Но я прихожу в храм не за этим, а за кое-чем другим… В его глазах вновь блеснул тот самый огонек, который я заметил еще тогда в храме. Только сейчас он был слишком близко: буквально в паре сантиметров от меня. Кожу лица обдало его горячим дыханием. По привычке я хотел было одернуться, но моя ладонь уже была крепко сжата его цепкими теплыми пальцами, и вместо этого мое тело наоборот притянулось к нему ближе. За окном издалека неожиданно послышался тихий бой башенных часов в такт ударам моего вдруг громко забившего сердца.