Wenn die Turmuhr zweimal schlagt

— Прийми, Господи Святой, наши вечерние молитвы… — за высоким церковным окном начинает смеркаться, солнце медленно опускается, прячась за скалистые горы, погружая одинокую долину в тень. Подходит к концу еще один теплый летний день, оставляя на душе холодный осадок. Мой громкий голос разносится под сводами храма, окутывая каждый его уголок и заполняя души прихожан. Я, наверное, никогда не смогу привыкнуть к такой жизни, каждый раз мой собственный голос кажется мне чужим. — И даруй нам прощение грехов… — откликаются из дальнего угла певчие мужские голоса, среди которых особенно выделяется приятный тенор. Звуковые волны отталкиваются от крепких каменных стен и глубоким эхом разносятся по всему многовековому храму, наполняя помещение некой божественной силой и сковывая сердца людей невидимыми чарами, способными пробудить в молящихся благодарность к Богу за все полученные благодеяния. — Ибо Ты Один, явивший миру воскресение-е, — плавно нараспев завершаю песнопение, молитвенно складывая руки. Прихожане вокруг меня, перекрестившись, кланяются Господу в пол. Под куполом храма вновь разносятся прекрасные голоса деревенских юношей. Сейчас они не спеша распевают свою часть молитвы, во время которой мне можно отдохнуть. Я медленно перевожу взгляд на узкое открытое окно над потолком, летом его никто не закрывает, поэтому легкий нежный ветерок приятно обдает лицо горной свежестью. Сквозь певчие голоса до ушей с улицы доносятся звонкие птичьи трели. Музыка живой природы всегда ассоциировалась у меня со свободой, которую я никогда по-настоящему и не видел. Даже здесь, в этом уединенном заброшенном месте, где вокруг только леса, горы и альпийские луга, ее нет. Я оказался в этом, на первый взгляд, райском уголке совершенно случайно, да и вообще, вся моя жизнь сплошная случайность, которой нет конца. Я родился в строгой христианской семье, где гордо чтили все обряды и проповеди, но, почему-то, поверить в Бога так и не смог. С раннего детства отец и мать приучали меня к религии, заставляя креститься и заучивать разные молитвы, смысл которых я как тогда не понимал, так и не понимаю сейчас. Всё это продолжалось до шестнадцати лет, пока в один прекрасный день мою голову не посетила одна очень странная идея, изменившая всю мою жизнь: устав от молитв и нравоучений, я решил сбежать от всех этих проповедей. Поздно ночью, когда все уже спали, я тихонько выбрался из дома через окно на кухне и побежал прочь, куда глаза глядят. О своих планах я рассказал только самому близкому, как мне казалось, другу, но он предал меня и, как только обнаружили пропажу, выдал всю информацию, по которой меня благополучно нашли через пару дней и вернули домой. Гнев родителей был просто безмерен! А когда они узнали, что бежал я от религии, сначала заперли в комнате, а потом отвезли в неизвестном направлении за сотни километров от родного дома. Вот так я оказался в семинарии, где получил хорошее образование, пускай и сопряженное с религией. Там у меня появились новые друзья, знакомые, с которыми мы регулярно сбегали в крупный город неподалеку, в нем было все: от денег и возможностей до девушек, с которыми нам встречаться категорически запрещалось. Но разве кому-то было нужно разрешение? После окончания семинарии я собирался переехать туда, устроившись духовным лицом в главной церкви города, на что у меня были все шансы, но, к сожалению, этого не случилось. Перед выпуском меня мощно подставил мой некогда лучший друг. Устранив конкурента, он отправился на мое место, а я был сослан в этот дальний печальный уголок, в заброшенный храм, проводить церковные службы для двух деревень, находящихся неподалеку. Вот так я, всеми забытый, оказался здесь. — Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя! Слава тебе, Боже-е-е… — вырывают из воспоминаний и возвращают меня к тяжелой действительности приятные ангельские голоса певчих. Я нехотя перевожу взгляд с горного пейзажа, виднеющегося сквозь распахнутое покосившееся окно, на холодные облезлые стены храма. Местами на них еще сохранились поблекшие фрески с изображениями святых и старинных орнаментов, а где-то остались только потрескавшиеся куски штукатурки. Возможно, когда-то давным-давно это было красивейшее место, принимавшее массу верующих и паломников, но сейчас… сейчас это просто старое каменное покосившееся здание, сохранившее остатки былого величия, в виде высоких аккуратно выдолбленных сводов, обсыпающихся фресок и нескольких икон, написанных много веков назад. — Твоими страданиями, Христе, мы освободились от страданий… — запеваю, как граммофон, очередную молитву. За год ведения служб я неосознанно выучил уже почти все молитвы и сейчас просто прокручивал в голове очередную пластинку. Гордым взглядом обвожу кучку стоящих перед алтарем людей, они отвешивают Господу земные поклоны, но так и неутраченное за годы душевной неволи мое самолюбие воспринимает их на свой счет. Помню, когда я только приехал в это отдаленное, покинутое цивилизацией место, эти люди хотели общаться со мной, но мне они были противны, я воспринимал их, как наказание, которое скоро пройдет, я надеялся, что обо мне вспомнят друзья из города или хотя бы родители и заберут меня отсюда. Но этого не произошло. А так как я еще в самом начале не пожелал общаться с деревенщиной, то они все время обходили меня стороной, чуждались, некоторые даже боялись. И так я жил в полном одиночестве в холодной келье близ храма. Один на пять километров вокруге. — Твоим воскресением избавились от тления, Господи, слава Тебе-е-е, — красивые юношеские голоса ударяются о своды храма и разносятся по всему помещению, очищая сердца прихожан от грехов. Мне всегда доставляло удовольствие слушать их, но наслаждался я их пением не как глубоко верующий человек, молящий о прощении души, а как зритель оперного театра. Обладая от природы хорошим музыкальным слухом, я улавливал каждый оттенок голосов и мог без труда различать их владельцев. Особенно мне нравился тенор. Его голос сильно выделялся среди остальных, он был более насыщенный и глубокий, наполненный какой-то неописуемой грустью, отражающей состояние моей души. А принадлежал этот прекрасный голос одному симпатичному темноволосому пареньку. На вид ему было не больше двадцати лет, но, несмотря на это, взгляд его всегда был полон печали и немой скорби, что-то непонятное притягивало меня к нему. Особенно в последнее время я стал замечать, как мой взгляд вместо созерцания уличных пейзажей то и дело останавливается на нем. — Помилуй нас, ежечасно во многом согрешающих пред Тобою… — я запеваю очередную молитву и одновременно со мной начинают свой отчаянный бой башенные часы. «Раз! Два! Три! … Десять!» — мысленно считаю я, каждый удар отдается ударом в моем сердце. Старая часовня на опушке леса - это, пожалуй, было единственное место, где я мог спокойно отдаться своим мыслям и чувствам наедине с собой. От скрипучих поржавевших механизмов огромных часов веяло стариной, я не раз удивлялся, как за столько лет они еще не развалились. За окном уже совсем темно не видно леса, неба, гор, не слышно приветливого чириканья птиц, только изредка из мрака позднего вечера раздается протяжное угуканье филина. Мы всегда в это время поем вместе с ним, только его глухой голос разносится по всему бескрайнему лесу, а мой летит вверх и, ударяясь о купол, возвращается обратно. Из мрака, частично освещенного тусклым светом потекших восковых свечей, на меня смотрели десятки глаз и слушали десятки ушей. Я никогда не нравился прихожанам: все они как-то косо смотрели на меня и, шепчась, переговаривались у меня за спиной. Говорили, мол, я слишком молодой и самолюбивый и негоже таких людей, как я, вообще брать в священники. Мне, конечно, было неприятно слышать такое, но в глубине души я понимал, что они абсолютно правы, ведь действительно, какой из меня священник! Я всего лишь двадцати трех летний юноша, который и в Бога-то даже поверить не может и воспринимает это все, не как великую честь, а как наказание, читая по ночам вместо положенных молитв, научные статьи и приключенческие романы. — И прежде кончины даруй нам способы покаяния пред Тобою-ю, — допевают молитву молодые певчие голоса. Ах, как же прекрасен этот тенор! Теперь, когда пейзаж за окном полностью погрузился в ночную тьму, я перевожу взгляд с бесконечного ночного неба на молодого паренька, старательно выпевавшего каждую ноту. Сквозь церковный полумрак с трудом различаю приятные черты на его юношеском лице, созерцать их доставляет мне определенное удовольствие. Тонко очертанные губы, прямой чуть задранный кверху нос, глаза, отражающие чарующий блеск огня церковных свечей, темная, почти черная челка, непослушными прядями спадающая на гладкий лоб — все это хочется рассмотреть поближе. — С миром изыдем! — в последний раз возглашаю так громко, что мой голос волной прокатывается по храму, сквозь узкие церковные окошки вырывается на свежие ночные просторы и возвращается обратно громким уханьем друга-филина, давая понять прихожанам о конце литургии. Скоро они смогут, благословленные Господом в моем лице, с миром разойтись по домам, а я вернусь в свою каменную келью и наконец сниму с себя эти ненавистные обязанности духовного лица, но сначала, как обычно, нужно прочитать заамвонную молитву и совершить завершающий обряд таинства богослужения. — Буди имя Господне благословенно отныне и до века-а-а, — особенно долго распевают певчие свою последнюю на сегодня молитву. Пожалуй, впервые я чувствую некоторою тоску, что больше не услышу так понравившийся мне дивный тенор того паренька из церковного хора, но ничего, это далеко не последняя служба, и я еще успею насладиться всеми красками этого замечательного голоса. В последний раз благословляю верующих и с крестом в руке не спеша произношу отпуст, а тем временем певчие начинают собираться и тоже, вслед за молящимися, ближе подходят ко мне за благословением господним. Все еще не могу поверить в то, что Я являюсь проводником Бога! Смешно даже думать об этом. Затем все медленно начинают проталкиваться ближе ко мне, чтобы поцеловать крест, тем самым подтвердить свою верность Христу - этот ритуал всегда казался мне странным, особенно, с точки зрения санитарии. Вот здесь и заканчивается вся вежливость и этикет прихожан, они готовы лезть друг другу на головы, давя "ближнего своего", чтобы получить непонятно какое благословление для себя любимого. Но все-таки какие-то правила у них есть: сначала идут ясноглазые, милые и наивные дети. Эх, когда-то ведь сам был таким же... И зачем все это нужно детям? Аккуратно подношу пока что холодный металлический крест к маленьким детским ротикам, среди них есть и совсем крохи. Вот, например, совсем еще младенец, удобно усевшийся на нежных материнских руках, отталкивает от себя крест, видимо, тоже как и я не понимает смысл этого обряда, но мать, совсем еще юная девушка, подносит его ближе, заставляя коснуться дитя маленькими губками холодной посеребренной стали. — Дядя Священник, а я сегодня новую молитву выучила, — откуда-то снизу говорит мне маленькая курносая деревенская девчушка. «Эх, лучше бы ты арифметику учила» — промелькнула в голове шальная мысль, отразившаяся на моих губах легкой улыбкой, но вместо того, чтоб озвучить ее, я лишь коротко кивнул, за что получил очередной презрительный взгляд от бабки, протиснувшейся вперед вслед за внучкой. После детей по правилам идут мужчины. Сначала прошли люди пожилого возраста, затем помоложе, а в конце шли мои знакомые певчие. Уже нагревшийся от десятка ртов металлический крест я медленно прикладываю к их губам и вдруг замечаю те, знакомые тонкие, блестящие от огненного света, которые я так долго рассматривал на протяжении службы. Они медленно дотрагиваются до теплого ребристого металла и на секунду дольше обычного прижимаются к нему легким поцелуем, тем временем как взгляд знакомого юноши направлен прямо мне в глаза. С высоты паперти ответным взглядом я смотрю на него, пытаясь поймать те незначительные эмоции, которые можно разглядеть при тусклом свете восковых свечей. Юноша замечает это и, смущенно опустив огненный взгляд, быстрыми шагами уходит прочь, теряясь в толпе верующих. Проходят другие прихожане, но я уже не обращаю внимания на них, в голове завис взгляд тех ореховых огненно-блестящих глаз, они смотрели на меня так же внимательно, как я глядел на них в тот ужасно короткий момент. Но в это мимолетное мгновение я все же успел заметить что-то странное, загадочное, доселе неизвестное мне, что-то необъяснимо грустное, печальное. Закончился поток мужчин, пошли женщины, но, как ни странно, в этот раз я не обращал на них особого внимания. Обычно я с интересом разглядывал молоденьких девушек, но сегодня даже не посмотрел в сторону очаровательной Кэти, которая давно была мне симпатична. Мой ястребиный взгляд все искал в толпе обладателя того чудесного тенора и таких загадочных ореховых глаз, но мои усилия были тщетны, он успел куда-то скрыться. Наверное, уже ушел. В этот раз меня даже не взбесила чехарда бабок перед крестом, что-то странное случилось со мной после того взгляда. После этого ритуала я на автомате произнес заключительные слова и под бой башенных часов медленно прошел в алтарь. Часы отбили три четверти двенадцатого. Что-то я сегодня задержался, дома буду наверное только в полночь. Небрежно расставив церковные книги, я вышел из алтаря и принялся гасить еще недогоревшие свечи, как вдруг услышал рядом до боли знакомый и любимый голос. — Отец, может быть, Вам помочь? — тихо сказал приятный тенор. Я обернулся и встретился взглядом с ореховыми глазами. Что он тут делает? Я думал, он уже ушел. — Было бы неплохо, — не растерявшись, ответил я, и юноша принялся, вставая на цыпочки, старательно задувать свечи. Я, как завороженный, смотрел на него и не мог оторвать взгляда: паренёк плавно вбирал воздух, вытягивал губы трубочкой и легонько, даже нежно, сдувал своим дыханием маленькие огоньки восковых свечей. Кажется, он заметил, что стал предметом моего наблюдения, и перевел на меня свой бархатный, как у оленя, взгляд. — Как тебя зовут? — стараясь скрыть смущение, спросил я. — Рихард, — тихо сказал он и кокетливо отвел взгляд. — Рихард, а почему ты не идешь домой, ведь уже поздний час? — с излишне священнослужительским пафосом задал я волнующий вопрос. Рихард вслед за мной перестал задувать свечи и умоляюще посмотрел на меня, в его глазах вновь мерцали те самые огоньки. — Отец, понимаете… — начал было он, но запнулся. — Можно мне сегодня остаться на ночь в храме? — Да, конечно, — помедлив, утвердительно ответил я на столь странную просьбу. Но зачем ему это? Может быть, какие-то проблемы дома? Хотя какое лично мне до этого дело. Но раз церковь должна помогать мирянам, то пусть остается. — И прошу, не называй меня «отец». Я все же, несмотря на обязанности священника, такой же обычный человек, как и ты. Хотя бы ты зови меня просто Тилль. — Хорошо, Тилль, — спокойно ответил он и, отвернувшись, продолжил задувать свечи. Да, давненько я не слышал своего имени без этого обременительного слова - "отец". Порой, оно слишком надоедает. Храм постепенно погружался во мрак, обычно, когда я делал это один, мне становилось как-то жутко от таинственной темноты и холодных ликов, глядящих с икон. Но сейчас, находясь в компании юноши, я даже не почувствовал и капли страха, наоборот, чем темнее становилось в храме, тем легче было на душе. Но тут я понял, что немного ошибся, не согласовав своих слов с действиями. — Извини, я немного не подумал, но здесь стало так темно, как же ты останешься тут, в этом мраке? — он обернулся и с недоумением на лице посмотрел в мою сторону, как бы спрашивая у меня самого ответ на мой же вопрос. — Тогда, может, пойдешь ко мне в келью? Думаю, там найдется местечко. - Спасибо, - тихо ответил юноша, задувая очередную свечу.