The sea lion lay down long
4 мая 2015 г., 22:01
Я знаю, что это не сонгфик, но, черт, это оно и прямо сюда.
Мать, мать, посмотри, что я сделал со своими руками, я их сломал. Ты дала мне камень, дала зубило, но не научила держать его, не рассказала, как разобраться с заданием, я остался ни с чем. но я взял на себя ответственность растолочь его, превратив камень в пыль.
Sage Francis — Sea Lion
— Ты думаешь, почему я так мало времени провожу дома? Потому что мне надоело это терпеть! Меня задолбал этот придурок, вечно орущий и вечно пьяный, какого хрена он вообще до сих пор здесь?! Ты меня вечно пилишь за то, в чем я не виноват! — с какой-то внезапной яростью кричал Эггзи. — Ты просто ни черта не хочешь делать! Привык постоянно дома сидеть да прожигать те копейки, что получаешь! Хоть раз бы помог матери! Дин хоть и пьет, но приносит деньги, на которые мы живем! А ты нихрена не делаешь! — орала Мишель. — А что мне сделать? Что?! Чем бы я ни начал заниматься, я слышу одну и ту же фразу: «Хватит страдать херней!». Для тебя все, что я делаю, это херня, а что, по-твоему, нормально? Может, мне стоит пойти купить веревку и мыло, чтобы облегчить вам с Дином жизнь?! — Гэри пропустил момент, когда мать занесла над ним руку, и почувствовал лишь жгучую боль от пощечины на щеке. Он поднял на нее ошалелый взгляд и прижал ладонь к горящей коже, в глазах Мишель стояли слезы. — Никогда не смей так говорить. Я родила тебя, я старалась дать тебе все, что могла, и ты вот так мне платишь? — с болью в голосе произнесла она, но Эггзи этим уже не растрогаешь. Эггзи уже не верит ничему. — Если бы не сестра, меня бы здесь вообще не было, — зло бросил парень и ушел, в сердцах сильно хлопнув входной дверью.***
Он уже привык шататься без дела по улицам, на этот раз дорога вывела его к скверу, тянущемуся в сторону завода, откуда после смены большой толпой выходили рабочие. По одежде и манере держаться можно было легко вычислить рабов и менеджмент. Синие воротнички и белые. Тот, кто здесь работает, здесь не живет. За исключением самых низших слоев. На такую зарплату, как у этих ребят, можно себе позволить квартирку в доме получше, чем эти клетушки, напоминающие старые общежития. Какая-то старушка, гуляющая с собакой, окидывает Эггзи подозрительным взглядом и подзывает своего терьера. На противоположной стороне двое в спортивных костюмах пьют дешевое бутылочное пиво. Анвин достает сигареты из кармана и распаковывает. Бросая полиэтилен в мусорку, случайно фиксирует наличие в ней пустых пачек из-под дешевых сигарет, пустых баклажек из-под разливного, пачек семечек и скорлупы. Облезлые дома тянутся и тянутся. Где-то в серых глыбах зияют прорехи — разбитые окна. Пустынная улица, старые трамвайные пути и двухполосное движение. Отвратное серо-черное небо висит каменной плитой над ним. И Эггзи думает: «Да рухнуло бы ты уже мне на голову, да и все. Хватит. Задолбался, честное слово». Дома старой архитектуры, построенные когда-то для работников завода и выдававшиеся как привилегия, сейчас же заполнены редкостными отбросами, а если и нет, то просто бедняками. Когда-то это было красиво, элегантно, а сейчас все выцвело, потеряло форму, парапеты расколоты, крыши обваливаются, башенки с колоннами погрызены временем, дождями и ветрами. Да и на небо особо не посмотришь, сплошное переплетение проводов разной масти. На каждом углу по пивной, кажется, что здесь собрались все алкаши многомиллионного города. На старой остановке несколько киосков да ларек с какой-то мерзкой выпечкой. И когда проходишь мимо, всегда воняет мочой. Разбитый пуленепробиваемый терминал оплаты. Чем нужно было ударить, чтобы разбить такое прочное стекло? Здесь найдут чем. — Эй, парень, закурить не будет? — обычная ситуация, обычный типаж, тридцать — тридцать пять, застиранные джинсы, мятая и где-то грязная черная куртка и синяк под глазом. Анвин вытаскивает из пачки сигарету и протягивает мужчине, тот забирает ее трясущимися руками и выдавливает: — Благодарю. Эггзи шагает дальше, оглядываясь на каждый шорох, пробивающийся сквозь наушники. Каждый раз кажется, что сейчас кто-то дернет за руку или огреет сзади чем-нибудь. Пока он идет в сторону еще более унылого района, чем его собственный, по узкой длинной дороге, вдоль которой расположены какие-то дешевые техникумы и училища, автомастерские и металлообработки, ему сигналят дважды. Ему лень с кем-то препираться и спорить, ввязываться, так что он просто оба раза показывает фак вслед медленно удаляющимся дешевым машинам. Может, они все правы? Может и надо так жить, вот именно так. По расписанию. От звонка до звонка. С ипотекой за плечами, ворчащей дома женой, плачущими детьми и лысиной в тридцать, а пивным животом в двадцать семь. Огрызаться с начальством, уходить в запои, увольнение по статье, старение в одиночестве после развода и заросшая бурьяном могила к тому моменту как тебе могло бы быть семьдесят. Может, действительно так надо? Ты ведь не один такой, посмотри на них, они все когда-то были полны надежд и желания жить, а потом жизнь ломала каждого. Хребтом об колено и дальше только ползать. Ползать по отведенному тебе маршруту. Кто хитрее, у кого больше связей, те будут ходить в белых рубашках и раздавать указания, при возможности, бить хлыстом по обнаженным спинам. Как Гарри. Как долбаный Гарри. И можно было бы все бросить и уехать, туда — где примут. И не важно, что ради этого придется жениться на человеке, которого ты совсем не любишь. Уехать и забить на всю эту протухшую жизнь. Оставить все это позади, но, черт возьми, ты не можешь, потому что дома сидит мать, страдающая от вечно пьяного мудака, и сестра, которая еще слишком мала, чтобы понять, почему мамочка плачет ночью, а брат вечно ходит с синяками. Ты еще надеешься как-то выгрестись из всего этого безденежного дерьма, когда ты, блять, ни хрена не уверен, будет ли у тебя завтра еда в доме вообще или нет. Дин кормит мать и сестру, да, он дает деньги, если не просаживает их где-то, он пропадает месяцами, а мать ждет, мать работает за копейки, чтобы хоть было чем платить за эту клетушку, но этого недостаточно. И долги копятся, копятся. И еще чуть-чуть, и, судя по счетам, у них вырубят свет и воду. И можно делать ставки, что отрежут первым. Эта гребанная безработица, когда ты смотришь на объявления и думаешь — а почему бы не пойти уборщиком за 10 фунтов в день, потому что, блять, больше просто некуда. Или: «Извините, вы нам не подходите». «Мы вам перезвоним». «А почему бы вам не поработать нашим менеджером, распространяя какую-нибудь нахуй никому не нужную херню?» Деньги-деньги-деньги. Когда ты боишься потратить пару фунтов на долбаный кофе или пачку печенья. Когда копишь копейки, чтобы купить себе стакан пива вечером пятницы и пачку сигарет. Когда вместо покупки одежды ты просто крадешь ее, как последняя падла, пронося с хладнокровным видом мимо охраны пакет, доверху набитый вещами, снятыми с вешалок, и думаешь: «Не дай Бог, он захочет проверить, что внутри». А потом вы отмечаете то, как сперли из одного магазина и продали в другой. Как ты подрабатываешь трезвым водителем у своих более преуспевших друзей и получаешь за это, ни много ни мало, сотню. Которую не тратишь сам, а несешь матери, потому что так, блять, правильно. Потому что матери надо помогать. И не важно, что ты за рулем целые сутки и тебя чуть не лишили прав в какой-то Богом забытой деревне. Нам дали эту жизнь, мы играли в пиратов, читали сказки, гоняли мяч по площадке и верили, что мы все когда-нибудь станем великими. Мы не понимали, почему родители разводятся, почему кто-то переезжает, мы завидовали тем, у кого были бабушки с дедушками, и их поездкам летом в деревню. Ведь деревня — это простор, свобода, луга и поля, а не восемь часов запертым в душной клетке вонючего мегаполиса, пока мать с отцом на работе. Нас отдавали в секции и давали подзатыльники за двойки, мы хамили учителям в школе, срывали уроки и чувствовали себя так, словно мы короли. Будущее. Лучшее поколение, и мы никогда не станем такими снобами и не станем прогибаться так, как они. В нас был дух, в нас была сила. А потом юность, зрелость, и ты не понимаешь, как так получилось, что твоя одноклассница в шестнадцать ходит с пузом и рожает на выпускной, пока отец ее ребенка нажирается в ноль и пристает к молоденькой официантке. Ты не понимаешь, откуда это все всплывает. В семнадцать ты полон желания быть независимым, ищешь работу, чтобы позволить себе что-то самому. Чтобы с гордостью говорить тем, кто зовет тебя попить пивка — я работаю. В восемнадцать ты получаешь права, и мать сгребает последние копейки, чтобы купить какой-нибудь старый рычащий автопром, который через пару лет она же и продает, потому что нам не хватает денег, у нас долги, у нас кредиты. И к двадцати трем ты осознаешь что это, черт возьми, вообще не то, чего ты ожидал от взросления. Эти истерики из-за бедности, это всеобщее унижение, презрение, и хочется крикнуть — не смотри на меня так, я не хуже тебя, ты, придурок с наманикюренными граблями! Когда ты вкалываешь по двенадцать часов, чтобы заработать хоть что-то. Хоть что-то на еду и сигареты. А дома тебя ждут все новые и новые скандалы. Когда ты понимаешь, что ни хрена не все из вас станут великими. Если вообще кто-то станет. Знакомишься с понятием ипотека, кредит на машину, аванс, дожить до зарплаты. И все снова по кругу. Отпуска ждешь как манны небесной, едва ртутный столбик переваливает отметку 38, глотаешь горстями таблетки, а утром, кашляя и спотыкаясь, идешь на работу, потому что так надо. Потому что так правильно. Потому что иначе уволят. Когда терпишь козла-директора и его подлиз. И на то, чтобы огрызнуться, уходит больше времени, чем обычно. И кажется, словно свернул где-то не там. С херней, это когда от головной боли невролог, качая головой, прописывает тебе убойные антидепрессанты. Но ты не можешь их себе позволить, потому что пачка стоит около сотни за месяц. С херней, это когда ты устраиваешься на работу и когда отвечаешь на вопрос о месте жительства, люди реагируют примерно так: «Уууу, Ист-Энд...» Как будто, блять, ты им только что сказал, что отсидел семь лет за убийство старушки булочницы. Может, пойти по контракту, и пошло оно все, заработаешь денег, которые будешь отсылать матери, отдохнешь от всего этого и проветришь голову. Поймешь, чего хочешь на самом деле. Чего хочешь, ха... Да ничего ты уже не хочешь. Устал. Просто устал морально. Может, правда, послать все к черту и уйти? Эггзи останавливается как вкопанный и не дает этой мысли сбежать. Чего он хотел? Он хотел служить своей родине. Помогать людям. Он не хотел рутины, он больше всего боялся ее. Он хотел защищать и спасать людей. Как долбаный комплекс рыцаря. Сходить в военкомат, авось возьмут? От осознания того, что он правда может со всем попрощаться и уехать, в груди тут же заворочался ком непонятного страха. По спине пробежал холодок. Анвин представил, как придет в военкомат и попросится в контрактники. Об этом думалось с гордостью и страхом. А что если не потянешь? Что тогда? Сдохнешь там на первом же марш-броске. Не страшно, мы это уже проходили. Это было почти пять лет назад, Эггзи. Похуй. Курить брошу. Пить там будет нечего. Все сделаю, только бы подальше отсюда. Главное, что у матери будут деньги на жизнь. На нормальную жизнь. Может, она уйдет от Дина. Может, это все еще кончится хорошо. Словно лекарство от всех проблем, а главное — выгодно. Выгодно подставлять себя под пули, только ради того, чтобы родные жили нормально. Ради себя ты никогда не пойдешь на такое, а вот ради других — да. Ради других мы способны на многое, но не ради себя. Эггзи долго смаковал эту мысль, смотря на нее под разными углами, но твердо решил для себя, что это действительно лучший выход. Дойдя до старых проходных, он достал телефон, быстро напечатал сообщение и развернулся обратно к дому. «Эггзи» 19:38 27.03.2015 Давай встретимся?
