Я то, что надо!

Мы хотели песен - не было слов. Мы хотели спать - не было снов. Мы носили траур - оркестр играл туш. (с)

      Во сне его вновь окружали белые стены и потолок, глаза снова слезились от холодного света диодных ламп, а пластмассовые панели под его руками были омерзительно гладкими и прохладными. Он просыпался, задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем, судорожно шарил рукой по стене, нащупывая теплые чуть шершавые бумажные обои - сине-полосатые, выцветшие от времени, - и выдыхал с облегчением. Он дома. Все кончилось...       Винсент лежал без сна, разглядывая постепенно светлеющие в жидких сумерках полосатые стены. "Надо встать на учет", - мелькнула вялая и бесцветная, точно каша-размазня, мысль. В самом деле, сколько можно тянуть? Ничего сложного - встать. Привести себя в порядок. Одеться. Собрать документы...       Комната закружилась перед глазами, Винсент пошатнулся и едва успел схватиться за стену. В общем-то, он даже почти не упал - просто аккуратно сполз на пол... почти сразу пришел в себя и даже сумел удержать нервный смешок: собственная неуклюжесть показалась ему невероятно забавной, но родители, прибежавшие на шум, не поняли бы.        - Пей, - перед ним появилась кружка с чаем; Винсент сделал глоток и поморщился - чай оказался очень крепким и до того сладким, что у него заныли зубы. - Тебе нужно.       Спорить было глупо: во-первых, нечасто Винсент слышал в голосе отца сталь, но точно знал, что пререкаться в такие моменты бессмысленно. Во-вторых, ему и в самом деле нужно было чем-то подпитать организм после четырех дней голодовки. Осторожно, мелкими глотками, так что чай уже на половине кружки успел остыть, он выпил все до дна.        - Как ты, родной? Легче? - мама сидела рядом, придерживая его руки, чтобы не дрожали; опустевшую кружку она отставила прямо на пол, но руки Винсента не отпустила, точно боялась, что он исчезнет, если его не держать.        - Да, все нормально.        - Может, поешь хоть сегодня?        - Не хочу, спасибо.        - Позволь спросить, как ты намерен идти в центр или куда ты там собрался, если на ногах удержаться не в состоянии? - нахмурился отец; он выпрямился во весь рост и теперь возвышался над сидящим на полу Винсентом, как башня. - Ты же эрудит, в конце концов, и должен понимать, насколько нерациональным стало твое поведение после возвращения из тюрьмы! Прошло уже четыре дня, а ты так ничего и не делаешь - это ты-то! Не ешь, не пытаешься встроиться в жизнь, никого не хочешь видеть...        - Спасибо, к Марку я уже заходил.        - Ну ты же сам говорил: он всегда был... специфическим, - грустно улыбнулась мама. - Но есть и другие люди, которым ты небезразличен. Тори, например, будет рада...        - Нет! - вот уж кого Винсент точно сейчас не хотел бы видеть. Просто не знал, как теперь смотреть ей в глаза.        - Вот об этом я и говорю: Винсент, которого мы знали, не боялся людей, - отец опустился на кровать, будто его тоже внезапно оставили силы. - Мы с мамой тебя не виним, мы все понимаем, но и ты нас пойми...       "Его больше нет - того парня, которого ты знал", - вертелось на языке, и кому другому Винсент сказал бы прямо. Кому угодно, но только не родителям, которые так его ждали, наивно веря, что все наладится, когда он вернется - а вместо амбициозного гения получили убийцу с непереносимостью белого цвета. Глубокий вдох, медленный выдох:        - Я понимаю... Дайте мне еще одну попытку. Последнюю. Если не справлюсь - будем решать, что делать.        - Хорошо, но для этой попытки тебе нужны силы. Давай ты все-таки попытаешься поесть?        - Можно попробовать. Только, если можно... здесь, а не на кухне, - Винсент помолчал, но все-таки пояснил: - там стены... белые.       После четырех дней голодовки есть почти не хотелось, но ему в самом деле нужны были силы. А еще нужно было убедить родителей в своей адекватности и готовности сотрудничать, пока ни разу до сих пор не произнесенная, но витающая в воздухе мысль о психиатрической экспертизе не обрела-таки плоть и кровь - рассказывать кому бы то ни было о последних семи годах своей жизни Винсент не имел права... а иметь дело с людьми в белых халатах просто не желал. "Поэтому в ближайшие несколько дней мы будем мягкими и пушистыми, насколько это вообще возможно".       Центр занятости встретил его прохладой, серо-голубой отделкой стен, похожей на пористый камень, и длинным рядом окошек приема документов и первичной консультации. И если поначалу Винсент пребывал в настроении пусть не благодушном, но вполне сносном, с каждым вопросом служащего - молодого человека, чей безупречно приглаженный образ портила разве что перхоть, снежными хлопьями лежащая на плечах, - ему все сильнее хотелось кого-нибудь придушить.        - Значит, вы были первым в общем рейтинге неофитов Эрудиции в Чикаго выпуска восемьдесят седьмого года. Поступили в университет Спрингфилда на медицинский факультет, бюджетное отделение. Окончили в мае девяностого по программе "год за два", получили диплом с отличием, - зачитывал парень его заявление, даже не пытаясь сдержать ухмылку.       Винсент знал: на такие должности берут людей с низким баллом, чудом удержавшихся во фракции и не сумевших показать себя в высшей школе. Как, должно быть, приятно такому человечишке ощущать свою власть над тем, кто мог бы быть гораздо выше... кто должен быть гораздо выше.        - Верно.        - Специальность ваша?        - Врач-нейрофизиолог, - "и еще в нейротоксинах немного смыслю. Ну как немного - на уровне лучшего выпускника химфарма", - подумал Винсент, но промолчал: вот этого говорить точно не стоило.        - Но, как я понимаю, за восемь лет не имели возможности работать по специальности, - он не спрашивал, а утверждал.       Винсент припомнил, как именно он не имел возможности. Белые стены прозекторской, свежий препарат нерва на предметном стекле, вопросительные взгляды Лоренса и Вест, бесцветный голос - его собственный: "Я нас всех поздравляю... эта дрянь разрушает глию. Думаем дальше". Вспомнил и кивнул:        - В общем, да.        - Видите ли, мистер Грин, ваша специальность довольно узкая и вряд ли пригодится больницам общего профиля... такие люди нужны в привилегированных учреждениях. А без практики, да еще с вашим личным делом, видите ли... - служащий выразительно развел руками. - Я не рекомендовал бы вам надеяться на что-то грандиозное. Да и в малоквалифицированном персонале сектор сейчас недостатка не испытывает, так что...        - ...вы хотите сказать, что должность мойщика пробирок или уборщика - максимум, на который я могу теперь рассчитывать, верно? - уточнил Винсент, очень стараясь говорить спокойно. - Или даже туда не возьмут?        - В целом вы правы, поскольку социальная реабилитация - процесс долгий. Вам стоит попытаться устроиться на небольшую должность, и там, если покажете себя с хорошей стороны, через несколько лет сможете рассчитывать на что-то более приличное...        - Я понял, спасибо. Заявление вам отдать?        - Вам нужно сперва пройти полное медицинское обследование. Сдадите заявление вместе со всеми справками и полным пакетом документов, иначе его даже рассматривать не станут. Вот, - он протянул список, - все это вам нужно предоставить, скажем... послезавтра. Успеете?        - Да.        - Тогда до встречи.       Винсент кивнул и вышел, не попрощавшись - этот мелкий служка его порядком взбесил.       "А чего ты, собственно, хотел? - голосом Маркуса поинтересовался здравый смысл. - Чтобы тебя на руках носили? Отныне ты - осужденный по уголовной статье, только чудом сохранивший фракцию, и любая шваль теперь имеет полное право вытирать об тебя ноги. Кланяйся и благодари..."       "Заткнись".       Дни замелькали безумным калейдоскопом из необходимости быть в нескольких местах одновременно и придирок служащих - от в целом почти разумных до откровенно идиотских, - но на учет Винсента все-таки поставили, пусть с огромным скрипом и почти в последний момент, за день до конца разрешенного срока.       А на следующий день ему позвонили.        - Я говорю с Винсентом Грином? - у женщины на том конце провода был очень приятный грудной голос.        - Да, это я.        - Мое имя Джанин Мэттьюс, я заместитель директора Института исследования мозга.       Какая... неожиданность. Джанин, гениальный изобретатель теста личности... Винсент никогда прежде не говорил с ней - тот единственный раз десять лет назад не в счет, - но был наслышан. Он сглотнул:        - Слушаю внимательно.        - Ваше резюме исключительно интересно. Мы могли бы встретиться, скажем, завтра? В три часа я смогу уделить вам немного времени; подойдите к этому времени к парадному входу, вас там встретят.        - Хорошо, - "да, Джанин, мы могли бы, потому что мне очень хочется на тебя посмотреть. И послушать, что ты мне скажешь... я не настолько глуп, чтобы ждать извинений, но мне любопытно". В ухо уже с минуту неслись гудки, когда Винсент опомнился, выдохнул и, с трудом разжав пальцы, положил трубку на рычаг.       В кабинете Джанин все, кроме ковра, кресел и компьютера, было омерзительно белым. Если бы не две таблетки противорвотного, выпитые с утра, Винсента скрутило бы еще на пороге.        - Вам нехорошо? Мы можем перенести нашу встречу...        - Вы издеваетесь, мать вашу? - не удержался Винсент; не стоило дерзить потенциальной работодательнице, но это было уже слишком!       Джанин приподняла идеальные брови:        - Не понимаю, о чем вы.       Все она прекрасно понимала, и Винсент знал, что она понимает, но промолчал. Сел в предложенное кресло, уставившись на темно-синий ковер под ногами - так было немного легче дышать.        - Признаться, я несколько удивлена, что вы встали на учет так поздно, - стоило отдать Мэттьюс должное, она не стала ходить вокруг да около. - Не нашли времени?        - Можно сказать и так.        - Почему же? Вам тяжело дается адаптация к обычной жизни?       "Сама-то как думаешь?" - рвалось с языка, но на этот раз Винсент смог сдержаться:        - Не сказал бы. Просто в центрах занятости не слишком любят осужденных.        - В самом деле? Надо же... я не знала.        - Не знали, как они работают?        - Не приходилось сталкиваться с этими людьми, - голос ее чуть заискрился самодовольством.       Винсент усмехнулся. Еще бы Джанин Мэттьюс устраивалась на работу на общих условиях. Ее дядя когда-то, а может, и до сих пор, представлял Эрудицию в совете Спрингфилда. С чего бы племяннице такого человека выстаивать очереди и выслушивать день за днем плохо замаскированное хамство?        - А вы ведь знали, на что шли, - продолжала Джанин. - И пожаловаться вам объективно не на что: вашу заявку, как только она была оформлена и зарегистрирована, сразу передали нам - кстати, в центре моему звонку несколько удивились... возможно, стоило повременить и дать заявке повисеть пару месяцев, но тогда вам пришлось бы заплатить немаленький штраф за тунеядство, не так ли? Сомневаюсь, что кому-либо, кроме нас, понадобился бы человек с таким личным делом. Так что винить за промедление вы можете только самого себя... и служащих центра, если очень хочется.        - Можно ближе к делу? - к счастью, голос не дрожал.        - Конечно. Итак, я могу предложить вам место младшего научного сотрудника в нашем институте. Разумеется, по общему конкурсу, и разумеется, с испытательным сроком.        - И, разумеется, если не подойду, меня уволят с волчьим билетом. Верно?        - Конечно. Поэтому мой вам совет - будьте осторожнее. Дисциплину мы ценим не меньше интеллекта.       От такой наглости у Винсента просто дар речи пропал - и это было, пожалуй, к лучшему.        - Не нужно так переживать, - вдруг потеплевшим голосом произнесла Мэттьюс. - Мы же не можем взять ранее судимого сразу на хорошую должность... Потерпите год-полтора - и получите место, которого на самом деле заслуживаете.        - В самом деле? - он поднял глаза и встретил ее улыбку:        - Да.        - Значит, год-полтора...        - В любом другом месте вам в лучшем случае светит пожизненное место младшего лаборанта. Понимаю, вам обидно, но это так. У вас хороший старт, но очень немногие в Чикаго способны оценить его по достоинству. Я могу, более того, я могу дать все, что вам причитается, не вызывая ни у кого лишних вопросов...       Она говорила что-то еще, а он не слышал. Просто смотрел на движение полных красивых губ, на покрытое легким загаром тело в глубоком вырезе пиджака, на стильные очки в тонкой оправе, в холодные серые глаза. Смотрел и вспоминал предсмертный шепот Спринга, с которым делил комнату: "они... вообще безвкусные". Вспоминал перекошенное лицо Лоренса, которому сам сделал смертельную инъекцию, даже не удивившись, что рука не дрогнула. Вспоминал Вест, ее зеленые глаза, спокойные, как озерная вода, выбеленную искусственным светом кожу и негромкий ровный голос: "Запускай, Чикаго. В крайнем случае не проснусь".       А Джанин считала все это хорошим стартом? Серьезно?!       Она больше не улыбалась и вся подобралась, как змея перед броском:        - Держите себя в руках, мистер Грин, - серые глаза блестели зло, настороженно. - Иначе мне придется вызвать сюда охрану. А что будет потом - сами знаете...       Глубокий вдох, длинный медленный выдох - и Винсент отвел глаза, снова глядя себе под ноги:        - Я согласен.        - Тогда распишитесь вот здесь, - на край стола лег трудовой договор. - С завтрашнего дня можете приступать к работе.       Из ее кабинета Винсент вышел с трудом, держась за стену. Медленно, еле переставляя ноги, поплелся к лестнице... И вдруг замер, наткнувшись взглядом на собственное отражение в зеркальной стене, будто впервые увидел.       Заострившееся лицо в мелких красных пятнах и чешуйках сходящей кожи, запавшие кислотно-синие глаза - и ядовитая пылающая ненависть во взгляде. Столь сильная, что Джанин Мэттьюс - красивая, холеная, осознающая свою власть - шипела "держите себя в руках, мистер Грин" и на всякий случай держала руку на кнопке вызова охраны.       "Правильно. Бойся меня, тварь, ибо я выживу, чтобы свернуть тебе шею", - он провел обеими руками по лицу, длинно выдохнув в ладони: нужно успокоиться, он обязательно это сделает... но не сейчас. Сейчас он уйдет, не глядя по сторонам - только под ноги. Вернется домой, чтобы собраться с духом и много-много дней изображать покорность и готовность к сотрудничеству...        - Эй, приятель, - окликнул его какой-то парень. - Что случилось?        - Ничего.       Собеседник неопределенно хмыкнул. И - нет бы пройти мимо! - поравнявшись, хлопнул Винсента по плечу и протянул сигарету:        - Не тянет на "ничего", но дело твое... на вот, помогает.        - С секретом? - уточнил Винсент, но остановился и сигарету взял.       Парень в ответ расхохотался. У него был хороший смех - заразительный и теплый, такой, что тянуло улыбнуться в ответ. Наверняка перешел из Дружелюбия...        - Тьфу на тебя, - выдохнул он, немного успокоившись. - Самые обычные, в ларьке возле пропускного пункта продаются. Бери, не бойся.       Винсент никогда не курил: сперва не позволяло здоровье, потом не было времени, потом возможности. Да и желания не возникало... но сейчас вместо привычного "спасибо, не курю" с языка слетело:        - Огоньком угостишь?        - А... да, сейчас.       Зажигалку парень держал в кармане уже порядком затертых джинсов - наверняка часто успокаивался сам. Лет ему было на вид восемнадцать-девятнадцать, самый тот возраст, когда инициация уже позади и кажется легкой разминкой по сравнению с настоящей учебой и новой жизнью... Но этого парня, похоже, не так-то просто было вымотать - глаза у него сияли спокойным теплым светом, какого Винсент, кажется, никогда в жизни не видел. В последние годы так точно.       Он затягивался неглубоко, осторожно, смакуя не столько дым - гадость, если честно, - сколько странное ощущение покоя, когда никуда уже не надо бежать, а рядом стоит и курит человек, который не лезет в душу и помогает, не прося ничего взамен... непривычное, но очень приятное ощущение, от которого прояснялись мысли и крепла уверенность, что он, черт побери, отныне сделает все правильно и у него получится. Он выжил, не сломался в первый год, как Спринг, не впал в буйство, как Лоренс - никто не мог требовать от него большего; теперь у него появилась цель и ясный разум, чтобы ее достичь, и, кажется, вредная привычка.       Докурив, они пожали друг другу руки разошлись в разные стороны, и уже на полпути домой Винсент осознал, что даже не помнит лица внезапного знакомого. Только глаза - сияющие, теплые, вроде бы светло-карие... а, впрочем, какая разница? В кармане лежала новенькая зажигалка и запечатанная пачка сигарет, купленных возле пропускного пункта, и это казалось гораздо важнее.       Дома - впервые с момента возвращения - Винсент направился к книжному шкафу, погладил знакомые с детства корешки в синих и голубых обложках. Чуть подумав, выбрал первый том "Физиологии центральной нервной системы", устроился с книгой на подоконнике и закурил.       Читалось медленно, с трудом - мозги без практики успели слегка заржаветь, - но он заставлял себя вникать в знакомые до боли термины, вспоминать и заново обдумывать прочитанное. "Cogito, ergo sum", - сказал когда-то Декарт. Мыслю, следовательно, существую...        - Ты куришь? С чего вдруг?        - Захотелось.        - Наконец-то хоть чего-то тебе захотелось... - вздохнул отец, подходя ближе. - Что читаешь?        - Физиология ЦНС, том первый. Меня взяли младшим научным в Институт мозга, завтра выхожу, надо освежить знания.       Старик улыбнулся и потрепал его по голове, совсем как в детстве:        - Поздравляю. Только окно открой, а то запах по всей квартире. Ужинать будешь?        - Потом, - отмахнулся Винсент, но заметил, как помрачнел отец, и пояснил: - Мне пятнадцать страниц главы осталось, хочу дочитать, пока силы есть.        - Конечно... тогда не буду мешать, - в первый раз за эти дни Винсент видел отца таким счастливым - похоже, его совершенно не смутило, что прежний Винсент эти пятнадцать страниц проглотил бы, даже не заметив, а нынешний полз глазами по строчкам еле-еле.       "Все вернется, пап, и даже с процентами", - мысленно пообещал он, глядя на закрывшуюся за отцом дверь.