Я то, что надо!

Пробежала полоса, зверем залегла, Расколола небеса на куски стекла. Предложения на слова, близких на врагов, Материк на острова, Бога на богов. Подари мне первый танец, забери меня с собой, Я повсюду иностранец - и повсюду я вроде бы свой. (с)

      Будь у Винсента машина времени, он бы точно знал, куда отправится: на восемь-десять лет назад, чтобы вправить мозги мальчишке, который считал себя чертовым гением на том лишь основании, что обвел вокруг пальца новый тест и снял очки. Или хотя бы просто дать ему по шее, так, чтобы в ушах зазвенело, и рявкнуть: "Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, идиот!" Вряд ли это бы что-то изменило, но, может, юный Винс вспомнил бы его слова, прежде чем принимать крайне соблазнительное предложение. А может, и нет: в то время он искренне верил, что достоин только самого лучшего, и за правительственный грант ухватился зубами; кроме того, Винс уже в юности был практичен. Поставить слова мутного мужика якобы из будущего против шанса, выпадающего раз в жизни, серьезно? Винсент коротко усмехнулся самому себе.       Он лежал в высокой траве, бездумно пялясь в небо - уже глаза слезились от этой сияющей голубизны, заставляя щуриться, уже болели мышцы лица от напряжения, а он все смотрел и смотрел. Уже третий день, с самого возвращения в Чикаго, он только и делал, что смотрел в небо... не собирал документы для Центра занятости, не пытался встать на учет, никуда не спешил, хотя, наверное, стоило бы. Насколько он помнил закон о труде, встать на учет ему следовало в течение двух недель с возвращения, а еще в течение двух недель - устроиться на работу. Мама, правда, сомневалась, что его хоть куда-то возьмут, и вместе с отцом советовала не тянуть. Мол, не в его положении перебирать, а сейчас ему к справке об освобождении только штрафа за тунеядство в личном деле не хватало! Винсент не дергался: он знал, что получит ту должность, которую сам захочет. И пусть только попробуют отказать...       Пролетел самолет, оставляя на чистом синем небе белый след. Белый. Винсент ненадолго зажмурился, выдохнул сквозь непроизвольно сжавшиеся зубы.        - Вам помочь? - раздался над головой обеспокоенный голос, и Винсент не сразу понял, что обращаются к нему.        - А? Что?.. - он снова открыл глаза и прищурился, разглядывая собеседника. - Нет, спасибо, все нормально. Я ведь ничего не нарушаю, надеюсь? Ну, тем, что лежу здесь?       Парень в серой одежде Отречения - лет двадцати, не больше, - рассмеялся:        - Нет, просто вы такой бледный... я подумал, вдруг вам плохо.       Да, пожалуй, ему и впрямь было плохо. Но во всей фракции, посвятившей себя помощи ближнему, был только один человек, которого Винсент сейчас хотел видеть и который в самом деле мог ему помочь.        - Все в порядке. Но я был бы признателен, если бы вы помогли мне подняться.       Отреченный улыбнулся и протянул руку; на фоне его загорелой кожи собственная кисть показалась Винсенту отвратительно, тошнотворно белой. "У меня все в порядке, - повторил он мысленно, состроив самое спокойное и беззаботное лицо, какое только может быть у человека, в разгар рабочего дня лежащего на окраине города. - У меня все в порядке, просто так сложилось, что сегодня мне некуда спешить... а сейчас я отряхнусь и пойду куда-нибудь подальше отсюда, чтобы никого не смущать. Куда-нибудь, скажем, в общий сектор". Идти никуда не хотелось, как и видеть людей, но еще меньше хотелось оставаться там, где его уже заметили. В итоге несколько часов он бездарно болтался по городу, прежде чем гудящие от усталости ноги сами вывели его к сектору Отречения.       Здесь как будто ничего не изменилось: те же квадратные серые дома, построенные по единому образцу, те же лужайки с коротко подстриженной травой и грядки под окнами, те же колодцы со скрипящими насосами на перекрестках... Все осталось таким же, как он запомнил. Только вот люди, прежде кивавшие ему при встрече, теперь провожали его настороженными взглядами и спешили поскорее пройти мимо, а некоторые боязливо оглядывались ему вслед. Будто чувствовали исходящий от эрудита запах тлена, будто понимали седьмым чувством: чистая белая кожа этого человека - отметина куда страшнее любого клейма.       Спросив, как пройти к дому Маркуса Итона - не то чтобы он надеялся на успех с первого же вопроса, но в Отречении все так или иначе друг с другом пересекались, и рано или поздно кто-то знающий непременно нашелся, - прежде ответа Винсент получил подозрительный взгляд. "Зачем он тебе?" - спрашивали темные глаза миловидной женщины средних лет. "Какое вам дело, просто ответьте на вопрос!" - вертелось на языке, но пришлось проглотить раздражение: не хватало еще, чтобы со злости эта милая женщина назвала ему не тот адрес.       Хотя, кажется, она все равно назвала не тот адрес... а может, Винсент что-то перепутал, потому что дверь ему открыла очаровательная девушка лет семнадцати, которой - в этом он был на двести процентов уверен, - нечего было делать в доме примерного члена Отречения, да еще в его отсутствие.        - Что вам угодно? - голос ее дрогнул, большие карие глаза как-то странно блеснули. Испугалась? Но чего?        - Я ищу Маркуса Итона; мне сказали, что он живет здесь. Ведь так?       Девчонка вытерла ладошки о подол серого платья, нервно сжала кулаки; почему-то этот жест показался очень знакомым... Ответила тихо, глядя в пол:        - Д-да, все верно... но его нет дома, и... я не знаю точно, когда он появится... а вы по какому делу?        - А вы, собственно... - он осекся, заметив на пальце отреченной тонкое металлическое кольцо. Жена?! Да ладно, что случилось с убежденным холостяком? И потом, с какой радости Марк обратил внимание на совсем юную девочку?        - Эвелин, его жена, - почти прошептала отреченная, снова проводя руками по подолу.        - Эва Джонсон?! - вот так раз, добилась-таки своего, шмакодявка! Девчонка вскинула на него испуганные глаза. - Да не смотри, как на привидение, это я, Винсент... ну, помнишь, я тебе соленые орешки приносил постоянно? Мы в последний раз встречались возле Великой Лужи, и Тори не дала тебе сразу съесть эти орешки, потому что ты плела ей косу...       Договорить он не успел - Эва со счастливым визгом кинулась ему на шею:        - Ой, Винс, я так испуга... я так рада, что это ты! Прости, что сразу не узнала, прости, прости! Где же ты пропадал так долго? Марк точно воды в рот набрал, но он ведь знал, да? Ой, что это мы на пороге стоим... - вдруг смутилась молодая хозяйка, отстраняясь. - Извини, я... заходи...       И быстро прошла в дом, жестом приглашая следовать за ней.       Дом Марка и Эвы мало чем отличался от других домов Отречения, которые Винсенту случалось видеть - те же серые стены, серая мебель, минимум украшений, - но некоторые отступления от регламента Винсент все-таки приметил. Вырезанный прихотливыми волнами край кухонной клеенки, крохотные божьи коровки на дверце навесного шкафа, ажурный узор по краю полотенца... мелочи, незаметные на первый взгляд, но говорящие о том, что хозяева любят этот дом и пытаются его украсить. В первую очередь, конечно, хозяйка - представить Марка рисующим божьих коровок Винсент не мог. Хотя кто его знает...        - Так где тебя носило? - повторила Эва, разливая чай по простым белым кружкам.       Банальная вежливость требовала хотя бы изобразить глоток, но для этого нужно было взять мерзкую посудину в руки, поднести к лицу... от одной мысли затошнило.        - Болел, - не моргнув глазом, соврал Винсент. - Долго лечился.       Хоть на что-то сгодился его нынешний цвет лица.        - Бедняжка... Как ты сейчас?       Как он сейчас?.. Как оживший труп. Подняли из могилы и велели: живи. А как и зачем жить, да и возможно ли - не сказали.        - Паршиво, дорогая. Не спрашивай. Лучше расскажи, как у вас дела?        - У нас... - она вдруг шмыгнула носом, - у нас кошмар какой-то творится. Ты слышал что-нибудь о... дивергентах?       Винсент пожал плечами:        - Слово вроде знакомое, но не уверен, - да, это слово было ему знакомо, но тем безразличнее сейчас звучал его голос.        - Наверняка слышал, в газетах об этом много писали! - нервно выпрямилась Эва. - Эти люди... они внешне никак не отличаются от других, нормальных, но их мозг работает совершенно иначе. Поначалу, ну, я имею в виду, в детстве, дивергенция никак не проявляется, но при проведении теста... - она вдруг всхлипнула, - выявляется склонность сразу к нескольким фракциям... оказывается, это первый симптом... и, знаешь, Эрудиция провела какие-то исследования и выяснила, что дивергенты опасны для общества, они абсолютно неуправляемы, и... и, в общем, их нужно уничтожать, иначе они ужас что творить начнут...       Она лепетала что-то еще, но Винсент не слышал - закружилась голова, в глазах резко потемнело. К самому горлу поднялся мертвящий белый холод...        - Что тут происходит? - раздался от дверей голос хозяина дома.        - Марк!       Эва подорвалась с места и бросилась встречать мужа, давая Винсенту время передохнуть. Разжать судорожно сцепленные руки, затереть оставленные пальцами красные следы на коже, восстановить дыхание, смахнуть выступившие слезы. Ничего не произошло, он просто пришел навестить старых друзей... и, разумеется, тревога в приглушенном голосе Марка ему послышалась. Впрочем, даже если нет, что с того? Что может быть естественнее беспокойства мужа за молодую жену? Винсент взял лежащую на столе ложку, покрутил в руках, примериваясь к отражению в блестящем металле - за его спиной Марк держал Эву за плечи, что-то ей втолковывая. Винсент знал у него этот жест - проявление внезапного сильного страха, желания уберечь кого-то от опасности, - потому что точно так же Марк когда-то схватил его самого, прежде чем отшвырнуть от самодельного вулкана.        - Ай, осторожнее! - взвизгнула Эва, вырывая руку, и с силой стукнула Марка кулаком в грудь.        - Извини, - он и впрямь заметно стушевался и снова понизил голос. Но, в общем-то, уже неважно было, что он там говорил.       Винсент отложил ложку: он и так увидел достаточно. Марк знал. Наверное, забеспокоился, когда Винс не приехал домой после окончания учебы, позвонил родителям... а они не сочли нужным скрывать причину - с них-то никто не брал подписок о неразглашении. Так что реакция Марка сейчас была вполне естественна: кто же придет в восторг, увидев молодую жену в обществе человека, осужденного за убийство, пусть и непредумышленное, в целях самообороны. Кстати сказать, на десять лет осужденного, а не на семь; в личном деле Винсента стояла пометка "освобожден досрочно за примерное поведение", объясняющая эту несостыковку.       На кухню Марк вошел один:        - Ну привет.       "Не могу сказать, что рад тебя видеть, но мне просто любопытно, какого черта ты ко мне притащился", - перевел Винсент и без улыбки кивнул:        - Привет.       "Сам-то, мать твою, как думаешь?"       Ответом ему было молчание: "Меня не было рядом, когда ты совершал глупости, но вряд ли я мог тебя остановить. Почему ты думаешь, что сейчас я чем-то могу тебе помочь?"       Молчал и Винсент, разглядывая свои руки - на коже, отвыкшей от солнца, проступили мелкие красные пятна. "Я не знаю, Марк... не знаю".        - Молодец, что не стал пугать Эвелин, - наконец произнес отреченный. - Довольно умно с твоей стороны.        - Я же чертов гений, ты знаешь...        - В самом деле? - Марк слегка нахмурился. - А мне показалось, тебе в серой коробке последние мозги отшибли.        - Серая коробка?.. - "это жаргонное название мест лишения свободы, оно не должно вас смущать", очень кстати вспомнился инструктаж. - Да что там мозги... помнишь Церемонию? Чашу Искренности с битым стеклом внутри? - Марк кивнул, по-прежнему хмурясь. Винсент откинулся на спинку стула, закрыл глаза: - Вот у меня в душе сейчас то же самое... и вокруг одни стекляшки. Не за что ухватиться: руки скользят или режутся... Знаешь, я вот смотрю на небо - уже три дня только на него и смотрю, - и мне все время кажется, что оно сейчас треснет и в меня полетит дождь осколков...       До сих пор Винсенту как-то удавалось отмалчиваться, уклоняясь даже от прямых вопросов - не хотелось расстраивать родителей, да и подписка давила, - но тут его будто прорвало. Он говорил, говорил и говорил... Не упоминая, впрочем, того, о чем упоминать не следовало, и не углубляясь в ненужные подробности. Марк слушал молча, не перебивая, и за это Винсент был ему безмерно благодарен.        - Говоришь, всего три дня как вернулся, - медленно произнес Маркус, когда иссяк поток сознания. - И чем сейчас занимаешься? Я имею в виду не работу, а вообще.        - Да ничем... сплю и гуляю по окрестностям в основном.        - Газет не читаешь?       Винсент вспомнил газеты, напечатанные на новенькой хрустящей ослепительно-белой бумаге, и покачал головой.        - Винсент. Неприятно об этом говорить, но тебе не следует появляться в нашем секторе. Пойми правильно...        - Да что тут можно неправильно-то понять, - фыркнул Винсент, но под укоризненным взглядом Марка смягчил тон: - Послушай, вам незачем меня бояться. Да, я убийца, но, поверь, у меня было достаточно времени, чтобы осознать свою вину и раскаяться. И потом, я никогда не причиню вреда ни тебе, ни Эве...        - Ты уже причинил вред. Если бы не поленился ознакомиться с новостями последних лет, ты бы знал, что отношения между нашими фракциями значительно ухудшились. И ты, позволяя себе средь бела дня появляться в кварталах Отречения, да еще демонстрируя свое давнее знакомство со мной и Эвелин, бросаешь тень как на нас, так и на себя самого...       Винсент ушам своим не верил. Впервые в жизни в укор ему ставили цвет формы.        - Подожди, подожди... разве не ваш манифест призывает к милосердию и терпимости? Я пришел за помощью, и кому какое дело до моей фракции?        - Еще лет пять назад я бы согласился. А сегодня, знаешь ли, вся улица только и говорила о том, что в гости к главе жилищного управления пришел "синий пиджак", да еще прилюдно обнимался с его супругой; несколько человек даже поинтересовались, какие у меня дела с умниками. Мне бы не хотелось, чтобы такая ситуация повторилась...       Ай да друг детства, ай да идеальный отреченный. Не дожидаясь следующей волны бреда, Винсент поднялся с места:        - Я понял. Прости, что подмочил твою репутацию, - прорезалась-таки в голос ядовитая усмешка. - Не смею более злоупотреблять твоим гостеприимством.       Он шел по сектору Отречения, уже не обращая внимания на косые взгляды - не до них было, когда казалось, что земля дрожит и вот-вот разверзнется под ногами. Он шел, раз за разом прокручивая в голове все, что видел и слышал в доме Итонов, и ярость постепенно сменялась страхом, а тот - горечью, что ядовитым белым маревом поднималась к горлу и выше, растекалась на языке.       "Отношения между нашими фракциями значительно ухудшились... ты бросаешь тень как на нас, так и на себя самого..."       Жест Марка, готового в любую секунду отшвырнуть Эвелин подальше от опасности, от страха не рассчитавшего силу.       "Ты слышал что-нибудь о... дивергентах? Эрудиция провела какие-то исследования и выяснила, что дивергенты опасны для общества, они абсолютно неуправляемы, их надо уничтожать..."       Нервные движения Эвелин, слезы, то и дело выступающие у нее на глазах.       "Помнишь я тебе соленые орешки приносил? В последний раз мы встречались у Великой Лужи..."       Тогда Тори долго и эмоционально рассказывала, как мучилась с проверкой склонностей выпускников: вышло три или четыре неоднозначных результата, она "всю голову себе сломала, что с ними делать".        - У меня тоже две фракции выпало, подумаешь... попросил оператора ввести Отречение, вот и все.       В то время Марк говорил о своем результате в полный голос, а теперь наверняка жалел о своей откровенности, особенно если слышал хоть краем уха, что стало с Джорджем Ву, его товарищем по неопределенному результату. Винсент, так уж сложилось, знал точно; конечно, он не признался бы в этом Марку, но... видеть человека, которому сам рассказал о неопределенном результате - результате, способном стать смертным приговором, - не хочется никому. Вполне возможно, не над репутацией Марк трясся - он боялся за свою жизнь.       По крайней мере, Винсенту очень хотелось в это верить.       К слову о вере - мама ведь советовала ему зайти в церковь, мол, это поможет если не снять камень с души, то хоть облегчить ношу. Не то чтобы Винсент был особо религиозен - раньше даже не задумывался о вопросах веры, не до того было мальчишке, стремящемуся всем доказать свою гениальность, - но под землей молитвы его спасли.       Может, стоило зайти. Может, помогло бы.       Но от одного вида белых стен костела, почти сияющих среди одинаковых серых коробок, его чуть не вырвало. Непременно вырвало бы, если бы было чем, а так Винсент просто постоял немного, глядя на церковь и понимая, что скорее даст отрубить себе руку, чем зайдет внутрь, и побрел прочь, стискивая карточку-пропуск в кармане пиджака.       Пропуск в сектор Эрудиции ему как бы аннулировали в свое время, но восстановили и вручили уже действующим в аэропорту Чикаго. Где и когда его документы получили конвоиры, Винсент как-то вообще не отследил. "Таковы правила для приговоренных к тюремному заключению; вас не должно это беспокоить. По возвращении на место проживания вы получите все свои документы в сохранности".       Здесь тоже все будто осталось прежним - и вместе с тем отдалилось на сотни световых лет. Даже немного смешно было вспоминать того мальчишку в уродливых очках, ставшего лучшим среди неофитов своего выпуска и задравшего нос выше облаков по этому поводу.       Кстати, он вдруг обратил внимание, как много появилось очкариков на улицах - мода, что ли, пошла, или правда столько близоруких? Даже среди неофитов, гуляющих возле Центра инициации, в очках расхаживали почти все, но не могло же зрение упасть у всех разом!       Винсент остановился, наблюдая за неофитами, пока не заметил, что они тоже на него смотрят - не испуганно, как отреченные, а удивленно-насмешливо, будто на инопланетянина. Что ж, это было хотя бы заслуженно: он и сам чувствовал себя каким-то инородным телом в организме родного сектора.       Среди расплодившихся очкариков - со шрамами после коррекции зрения.       Среди жадных до новой информации, вечно читающих - даже без книги в руках.       Среди вечно спешащих в погоне за знаниями - человек, которому торопиться некуда...       Домой он вернулся раньше родителей; заперся в ванной, не зажигая света, только бы не видеть сверкающую белизной сантехнику. В родной квартире Винсент даже с травмой вестибулярного аппарата сориентировался бы, не то что в темноте ощупью...       Выйдя, добрел до своей комнаты, упал ничком на кровать. Иногда он жалел, что у человека нет какой-нибудь кнопки, которую можно нажать - и выключиться. Без боли, как компьютер. Только навсегда.        - Спишь? - это отец; когда, интересно, успел вернуться... Винсент махнул рукой: мол, здравствуй, и нет, не сплю.        - Ты ходил в Центр занятости фракции?        - Нет. Еще десять дней, успею.        - Чем раньше, тем лучше, - с нажимом произнес отец, и разговор стал как-то подозрительно напоминать вчерашний. - Пойми, судимых неохотно и далеко не во все учреждения берут на работу. Сейчас смотреть будут в первую очередь не на твои научные достижения, тем более что их немного, а в личное дело...       Винсент промолчал. Отец, решив, видимо, не повторять ранее сказанное, переменил тему:        - Ты забыл запереть входную дверь, - вполне возможно. Привык к автоматическим, которые закрываются сами.        - Извини, больше не повторится.        - Эту фразу я слышу третий день подряд, - вздохнул старик. - И третий день подряд дверь в квартиру распахнута: заходи, кто хочет, бери, что приглянется.        - Пап, - Винсент приподнялся на локте, - ты ссориться пришел?       В потускневших от времени и горя синих глазах блеснули слезы:        - Я просто пытаюсь понять... где мой сын. Где тот Винсент, которого я знал? Ты никогда не плыл по течению, всегда что-то делал, что-то кому-то доказывал... не буду врать, нас всегда беспокоили твои неуемные амбиции, но твое упорство было достойно всяческих похвал. А сейчас... Что они с тобой сделали?..       Хороший вопрос. Надо сказать, вполне закономерный. Но...        - Ты не хочешь этого знать, - Винсент перевернулся на спину, заложив руки за голову, и закрыл глаза. - А я не хочу рассказывать.        - Хорошо, как знаешь... Мама звала к столу, будешь есть?        - Нет, спасибо.        - И это я тоже слышу третий день подряд, - еле слышно вздохнул отец, закрывая за собой дверь.       Винсент действительно ничего не ел в последние дни. Аппетита не было... вернее, ноющие голодные боли никуда не уходили, но при виде вылизанной кухни с белым кафелем на стенах их сменяли рвотные спазмы. Приходилось голод размывать. Водой, чаем, кофе - хотя от последнего становилось только хуже, к боли в желудке прибавлялась тахикардия... Главное - ничем молочным. Ничем белым.       Он открыл глаза, вглядываясь в отвратительно белый потолок - цвета бумаги, медицинских халатов, цвета смерти, - и как-то некстати вспомнил о маленькой ампуле, выданной в первую неделю под землей. О крохотных белых кристалликах, которые можно даже в воде не растворять - просто проглотить; парень из Спрингфилда успел сказать, что они безвкусные...       Но следом пришла мысль о родителях. Винсент - поздний и единственный ребенок, а им уже за семьдесят; они еле дождались его и не переживут еще одного удара. Ради стариков надо было жить. Кто бы только объяснил как.