Дьявол у доски

Меня не оставляют в палате одну — боятся, что я что-нибудь натворю. Мне кажется, это напрасная тревога. В таком состоянии меня собственные пальцы не слушаются — куда мне до того, чтобы куда-то пойти и что-то сделать. Даже смешно. С того времени, как увели отца, прошло несколько часов, и я их провела, глядя в грязно-серый потолок палаты, стараясь думать лишь о том, как его ставили рабочие. В дальнем углу палаты сопит Марк — всю ночь он сидел здесь, не смыкая глаз, и ему бы поспать, но у доктора Джейн опять срочный вызов, а Марк у неё тут что-то вроде правой руки. Я предлагала ему уйти поспать в кабинете, но он стойко отказывался, держась до тех пор, пока был в состоянии мотать головой. Внутри меня серая пустота. Я не могу даже дать названия тому, что чувствую, — это гораздо мощней моего понимания, с таким мне ещё не приходилось сталкиваться. Это не предательство, нет. Меня предавали много раз. И папин обман в конечном итоге оказался не таким уж непостижимым и непредсказуемым поступком, как могло показаться на первый взгляд. После всего, что он говорил и как он это говорил, я должна была догадаться, что он попытается оставить последнее слово за собой. Заткнуть за пояс. Перетянуть одеяло. Он настолько обезумел от своей ненависти к Шейну, что для него уже потеряли всякое значение методы, которыми он собрался вершить своё правосудие. И несмотря на то, что я никогда не смогу простить его, я не хочу верить, что он сделал этот выбор осознанно, а не под жестоким влиянием жажды мести или уязвлённой гордости. Я не хочу верить, что мой отец чудовище. Это даже не скорбь, поскольку я не понимаю, как можно горевать по тому, кого даже на свете не было. Вчера я была беременна, строила планы на будущее и мечтала, а сегодня уже не знаю, кто я. Кто я? Семнадцатилетняя девочка, потерявшая ребёнка сразу же, как только узнала о нём. Это чувство похоже на то, когда незнакомый мужчина зовёт тебя к себе в машину, поманив миром конфет, мягких игрушек и воздушных шариков, но оказавшись в ловушке, ты понимаешь, что он-то имел в виду совсем другой мир. Мрачный, как его душа, и такой же грязный. Вот и у меня так — меня словно грохнули по голове саркастически смеющимся реализмом — и смеётся он надо мной: мол, чего ты хотела? Размечталась, как будешь жить долго и счастливо? Кажется, я уже говорила, что при рождении мне не досталось Ангела-Хранителя... Это равнодушие. Вот оно. То слово. Тупое, скучающее равнодушие, которое я сейчас испытываю, — я наконец могу подобрать ему определение. Мне не больно. Мне всё равно. Дверь тихо приоткрывается. Шейн без стука заходит в палату с небольшой спортивной сумкой, перекинутой через плечо, кидает быстрый взгляд на спящего на скамейке Марка и подходит ко мне, бесшумно остановившись возле кушетки. Он выглядит отрешённым, сломанным. В этот момент в моей душе что-то шевелится, и я понимаю, что ошибалась. Вовсе мне не всё равно. Я хочу обнять его, сказать, что он ни в чём не виноват, потому что он наверняка снова винит во всём себя, попросить просто побыть рядом какое-то время, но лицо Шейна непроницаемо: — Поднимайся. Я непонимающе смотрю на него. — Я не могу... Даже физически не могу... Выражение его лица меняется — оно искажается болезненной нежностью и неуверенностью, словно маска дала трещину. Шейн приседает на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне, и тихо просит: — Ким, пожалуйста, вставай. Мы должны уехать. Твоя мама уже положила кое-какие твои вещи ко мне в машину. У нас есть некоторое время, пока Кор отвлекает... — он на мгновение закрывает глаза, — его. Доктор Джейн по-тихому тебя выпишет, и я увезу тебя в Лондон. Пожалуйста, пойдём со мной. — Шейн, ты знаешь, что он сделал? — меня начинают душить слёзы. Он ласково гладит мои волосы, кусая губы, чтобы сдержаться самому: — Знаю. Поэтому не позволю тебе просто так лежать здесь и умирать. Прошу, вставай. С его помощью я поднимаюсь на ноги. Шейн осторожно вынимает иглу капельницы. Я знаю, что даже если бы не могла сдвинуться с места, он понёс бы меня на руках — но ему было важно, чтобы я сама сделала первый шаг. Сделала выбор. Он достаёт из сумки мою футболку, юбку, бельё и ботинки и помогает мне одеться. Сгребает с полки в пустую сумку принесённые Томом книги и кое-какие лекарства, а затем перекидывает мою руку через своё плечо и выходит со мной в коридор. — Думаю, я могу идти сама. — Нет. По лестнице он спускает меня на себе. Внизу у стойки регистратуры нас ждёт доктор Джейн. — Удачи тебе, Кимберли. Она протягивает мне несколько листков. Я быстро расписываюсь, мне выдают мою карту и историю болезни, и мы с Шейном выходим на улицу. Свежий после дождя воздух проходится по коже резким холодом — сейчас мне кажется, будто я провела в стенах палаты целый год. Шейн укутывает меня в свою куртку и ведёт к заднему двору больничной территории. На парковке у знакомого серебристого "Шевроле" стоит мама — при виде её моё сердце переполняется поразительным спокойствием и уверенностью. Она помогает Шейну уложить меня на задний ряд сидений его машины и заглядывает в окно. — Удачи, дорогая, — она не улыбается, поскольку явно нервничает, я вижу это. — Шейн сказал, что свяжется со мной, когда тебя положат в клинику. Я постараюсь навестить тебя через несколько дней. — Не говори Кору, хорошо? — прошу я. — Ему и без того непросто. Я не хочу, чтобы он узнал, что это сделал отец. По маминому лицу пробегает мрачная тень, однако затем она согласно кивает: — Обещаю, он не узнает. — Спасибо, мама. — Береги себя, детка. Она отстраняется, чтобы пропустить Шейна. Он открывает пассажирскую дверь и укладывает мою сумку. Накрывает меня пледом и возвращается. Мама стоит рядом. Я вижу их силуэты и слышу их голоса. — Пожалуйста, позаботься о ней. И держи меня в курсе дела, хорошо? Вот мой телефон. — Спасибо, Кларисса. — Нет, это тебе спасибо. Я не знаю, что бы мы делали, если бы ты не приехал. Что бы было... с ней. А затем происходит нечто непостижимо странное, отчего я могу лишь лежать и смотреть в окно, прикусив губу, чтобы не заплакать от радости. Мама обнимает Шейна. С такой теплотой, которой я в ней никогда раньше не наблюдала — обнимает, как сына — с крепкой материнской нежностью, а он, поколебавшись секунду-другую, обнимает её в ответ. Осознав, что бездумно улыбаюсь, я поднимаю взгляд наверх, на бегущие серо-белые дымчатые облака, плывущие по небу рассеянным туманом. Может, насчёт Ангела-Хранителя я тоже ошибалась. *** Здесь другой вид. Совершенно другой. Никаких деревьев и просёлочных дорог, никакого леса впереди. Здесь окна выходят на гудящий автомобилями переулок и красивые викторианские здания оживлённой Харли-стрит, которая по вечерам превращается в отдельный мирный городок со спокойной архитектурой и мягким светом больших винтажных фонарей. Я стою у окна на четвёртом этаже частной клиники и кручу между пальцами больничную ленточку, которую мне наконец-то разрешили снять с волос, поскольку отпала необходимость смазывать синяк на голове. Здешние врачи достаточно милые — за всю неделю, что я здесь провела, они успели разузнать всё о моих предпочтениях в еде и теперь вместо стандартных листков со списками, где я должна поставить галочки напротив блюд, которые выберу на следующий день, просто втихую балуют меня неразрешёнными в больнице вкусностями. И хотя все эти люди очень добрые, иногда мне вспоминается Марк. Скорее всего, меня выпишут через неделю — доктор Джеймс Шертон, мой лечащий врач и очень обаятельный бородатый мужчина, говорит, что им нужно посмотреть на повторное узи и убедиться, что с моим организмом всё в порядке. Я и в самом деле чувствую себя гораздо лучше. Сзади открывается дверь и тихий голос произносит: — К тебе можно? Я поворачиваюсь, глядя на посетителя, и улыбаюсь: — Спрашивая такое, ты когда-нибудь ожидал, что можешь получить отрицательный ответ? Шейн заходит в палату, мягко закрыв за собой дверь, вешает куртку на спинку стула, проходит ко мне и останавливается рядом, держа в руках пакет с чем-то тяжёлым. — Что там? — интересуюсь я. Он кладёт пакет на широкий подоконник и вызывающе вскидывает бровь: — Учебники. Или вы вздумали откосить от экзаменов, мисс? Я закусываю губу: — Были такие мысли. Литература что-то не особо мне даётся. Шейн снисходительно мотает головой и улыбается. Одна его рука мягко ложится мне на спину, другая — на пояс, он притягивает меня к себе и легонько целует в лоб. — Как ты? — шепчет он. — В порядке. Он заглядывает в мои глаза и видит, что я говорю честно. Его взгляд плавно скользит вниз, вызывая у меня слабость в ногах и задержку дыхания. — Ты что-нибудь хочешь? Хочу, пропуская под кожу его хрипловатый баритон, закрыть глаза и представить, что мы не в больничной палате, а у него дома. В спальне. Но сейчас есть более важные вещи. — Да. Познакомиться с ними. Зелень его глаз резко встречает мой пристальный взгляд: — Вот чёрт. Он мягко разжимает объятия и поворачивается ко мне боком, глядя в окно. Меня даже забавляет эта нервозность, которая пробирает его до дрожи в пальцах, стоит только зайти речи о его родителях. Они живут неподалёку от того места, где находится эта клиника, и они были первыми, кому Шейн позвонил, когда привёз меня в Лондон. А позвонил он им впервые за шесть лет. Сложности его отношений с родителями до сих пор остаются для меня тайной, в которую он не особо хочет меня пускать, но я знаю, что рано или поздно найду нужный ключ к этой двери. Какими бы мрачными эпитетами Шейн их не описывал, пытаясь закрыть эту тему, — одно то, что они откликнулись на его просьбу и помогли устроить меня в одну из лучших медицинских клиник, говорило о них многое. Возможно, я мыслю субъективно ввиду понятных нам обоим причин, но вряд ли таких родителей можно назвать плохими. — Не понимаю, почему ты так к этому прицепилась? — бормочет Шейн, нервно теребя пальцами нижнюю губу. — Я не вижу в этом никакой необходимости. Я мягко кладу руку на его плечо: — Я им по гроб жизни обязана. Его голос становится жёстким: — Ты не обязана им ничем. Это я просил помочь с клиникой. — А я сейчас не про клинику. Шейн вопросительно смотрит на меня. Я улыбаюсь: — Они твои родители. Уже за это я перед ними в неоплатном долгу. Он снова качает головой, уставившись в окно и заливаясь румянцем: — Вот глупая... Боже, до чего он трогателен, когда так смущается... — Ты же знаешь, что я не отстану? — Знаю, — он тяжело выдыхает, оставив на стекле запотевшую дымку, некоторое время раздумывает, а затем поворачивается ко мне: — Ладно, с папой ты уже знакома. — Шутишь? Он смотрит на меня очень серьёзно: — После всего, что с тобой произошло, ты думаешь, я клал бы тебя в клинику, если бы не был уверен в твоём враче на все сто? У меня отвисает челюсть: — Доктор Шертон?! Твой отец? Шейн мрачно кивает, а я прижимаю ладонь ко рту в радостном возбуждении: — Погоди, так у него же фамилия другая! — Я взял мамину. — Шейн Шертон! Подумать только! — Ладно, перестань. — Почему ты не сказал мне сразу? Он не сразу отвечает и заправляет прядь волос мне за ухо, задумавшись о чём-то. — Чтобы тебя это не смущало, когда он тебя обследовал. Внезапно вспомнив события прошлой недели, я качаю головой, закрыв руками лицо: — Боже, я такую чушь ему наговорила, когда он наблюдал меня... Про свою жизнь, про школу, да про всё... Господи, как стыдно! Почему ты меня не предупредил? Он, наверное, думает, что ты подобрал меня из отделения для слабоумных. Теперь настала очередь Шейна улыбаться. — Он так не думает. Он внимательно смотрит на меня. Берёт меня за руки и замечает больничную ленточку, которую я до сих пор держу в ладони. Медленно заматывает ткань вокруг моего безымянного пальца и завязывает маленький узелок. И опускается на одно колено. Возможно, я и вправду из отделения для слабоумных, потому что до меня не сразу доходит. Зато когда доходит!.. Я прижимаю свободную руку ко рту, закусывая пальцы, чувствуя, как по щекам начитают катиться слёзы. Шейн смотрит на меня снизу вверх с лёгкой усмешкой, а в его глазах такое счастье и такая любовь, что если у меня и были какие-то проблемы и тревоги, то всё это осталось в прошлой жизни. — Кимберли Эмбер Лаундж, — Господи, я сейчас сознание потеряю, — когда тебя выпишут, мы пойдём в ювелирный магазин и я куплю тебе настоящее кольцо, какое тебе понравится, а пока я прошу тебя обратить внимание только на то, что я сейчас скажу. Я люблю тебя, и если любовь можно измерять в секундах, минутах и часах, то я люблю тебя всю вечность. Ты невероятный человек с очень глубокой душой, и мне бы отчаянно хотелось, чтобы в ней нашлось немного места для меня. Я люблю тебя. Ты принимаешь меня со всеми моими ошибками, душевными уродствами и недостатками и не стремишься убежать и оттолкнуть меня. Раньше я думал, что мне нужна та, которая усмирит моё сумасшествие и будет для меня как вода для дурацкого костра, который никак не хочет уняться. Но ты горишь вместе со мной, ты разделяешь моё безумие — и это самый лучший вид исцеления из всех, что я мог попросить у Бога. Я дарю себя тебе, отныне и вовеки. Делай со мной что хочешь. Я обещаю быть рядом, когда буду нужен тебе, обещаю помочь пережить то, что с нами случилось, обещаю стараться делать так, чтобы ты была счастлива — я не могу обещать тебе счастья, потому что не уверен в своих силах, но — клянусь всем на этом чёртовом свете — я буду стараться. Пожалуйста, будь моей женой. С самой первой секунды нашей встречи я покорён тобой, повержен и совершенно очарован. Потому что рядом с собой я вижу только тебя. Куда бы я ни посмотрел — как далеко бы в будущее ни заглянул — в этом будущем только ты. И я не хочу никакого другого. Согласна ли ты, любовь моя, стать Кимберли Дэвидс? Бог мой, держи меня, потому что я сейчас упаду... Я и правда падаю. Мои ноги подгибаются, и я опускаюсь на колени, обхватив лицо Шейна трясущимися руками: — Да... Да, да, да! Он притягивает меня к себе и целует со счастливым всхлипом, от которого у меня внутри всё переворачивается, — целует так крепко и страстно, что голова кружится уже на второй секунде. Его счастье непомерно велико, чтобы он мог рассчитывать силу своих объятий — у меня болят рёбра, сердце от восторга вот-вот выпрыгнет из груди... Но, сказать по правде, это такие мелочи.