Дьявол у доски

В половину десятого вечера в палату зашёл Марк в сопровождении женщины, которая представилась как доктор Джейн. Доктор весьма неодобрительно окинула взглядом маму и Шейна, а Марк пожал плечами — мол, эти люди слишком долго ждали, пока она очнётся, чтобы помнить про установленный режим посещения. — Уважаемые родственники и друзья, — доктор Джейн серьёзно посмотрела на моих посетителей, — я вместе с вами разделяю радость оттого, что Ким снова с нами, однако сейчас прошу вас покинуть палату. Нам нужно её осмотреть. — Они мне вовсе не мешают, — попыталась возразить я, однако моё вялое несогласие было оставлено без внимания. Мама послушно кивнула и вышла из комнаты, улыбнувшись мне на прощание. Шейн оставил меня с явной неохотой, осторожно поцеловав в висок, а затем скрылся в коридоре вслед за мамой. Как только за ним закрылась дверь, по моей коже пробежал лёгкий холодок. — Как самочувствие? — доктор Джейн повернулась ко мне со специальным фонариком в руках. Её холодные пальцы раздвинули мои веки, и глаза ослепил поток яркого света. — Отличное, — ответила я скорее себе, чем ей, уворачиваясь от ослепляющего луча. Она убрала руки и принялась измерять мой пульс и слушать сердцебиение с помощью фонендоскопа. Её молодой ассистент, стоящий немного поодаль, одобрительно мне улыбнулся. Доктор Джейн ощупывала мой живот. — Аппетит появился? Тошнота прошла? Яркий блеск в настороженно прищуренных глазах дал мне понять, о чём именно она хочет узнать столь косвенными вопросами, поэтому я решила признаться: — Всё в порядке. Мне уже сообщили о ребёнке. Пальцы доктора на мгновение замерли на бинтах у меня под рёбрами, а Марк перестал улыбаться. Лицо женщины явно выражало немой вопрос и недовольство, однако меня она больше ни о чём не спрашивала. Врач раздела меня, сняла перевязки и осмотрела состояние кожных покровов под ними. Вытащила из принесённой с собой сумки электрокардиограф и сняла кардиограмму. Затем заново перевязала меня и помогла одеться. Когда она отошла, чтобы уложить прибор обратно, Марк поставил на тумбочку рядом с кушеткой маленький жестяной поднос с больничной едой. Ничего особенного — пара ложек овсяной каши, запечённый тост и яблоко, но мой желудок тут же свело от голода. — Спасибо, — пробормотала я. — В десять тебя навестит папа, — он сказал это с такой теплотой, что мне вдруг стало казаться, что это действительно хорошая новость. — Но ненадолго, сразу предупреждаю. А сейчас отдыхай. Если что-нибудь понадобится — не стесняйся, жми на кнопку вызова возле кровати — я сегодня на дежурстве и сразу прибегу. Кувшин с водой принесу тебе чуть позже. Ты можешь уже самостоятельно передвигаться по палате в случае необходимости, но я бы не особо советовал бродить сейчас по коридорам, старайся всё-таки минимизировать свою двигательную активность. Телевизор тебе смотреть нельзя и читать тоже нежелательно. Если станет совсем скучно, — он снова улыбнулся, — жми на кнопку, я приду и расскажу тебе сказку. Я хорошие сказки рассказываю. Я почувствовала, как мои губы тронула улыбка: — Спасибо. Доктор Джейн неодобрительно вскинула бровь, глядя в нашу сторону: — Разумеется, если у него не будет других дел. Да, сказочник? Марк шутливо подмигнул мне напоследок, а затем они с доктором Джейн покинули палату, пожелав мне хорошего вечера и самочувствия. *** Я сижу на кровати, отбросив одеяло из-за духоты, и наблюдаю за тем, как секундная стрелка часов, висящих на противоположной стене, раз за разом по кругу догоняет минутную. Уже двадцать минут одиннадцатого, а отец до сих пор не пришёл. Честно говоря, мне казалось, что я не особо расстроюсь, если он не явится, однако в душе шевелится непонятное сожаление. Я хотела сказать ему, что ни в чём его не виню, что мне очень жаль, что с его машиной уже ничего нельзя сделать... да мало ли ещё что... Ну и ладно. Опускаю взгляд и понимаю, что уже несколько минут мои руки механически гладят живот через голубую ткань больничной ночной рубашки, вроде тех, в каких расхаживают пациенты из маминого любимого медицинского сериала. Я беременна... Страшно представить, что успело пролететь у меня перед глазами, когда до меня дошёл полный смысл этих слов. Я никогда не думала и не представляла, что стану матерью. Что могу стать матерью, несмотря на мою любовь к детям — это слишком невозможно, чтобы быть правдой. Я до сих пор не знаю, как к этому относиться. Шоковая радость от осознания, что носишь под сердцем ребёнка от человека, которого любишь больше жизни, смешивается со страхом предстоящих грандиозных перемен и каким-то первобытным ужасом беременной девочки из-за опасения, что я могу не справиться. Я же была просто Ким — простая девчонка, которая не может с первого раза отыскать нужный отдел в супермаркете, старается получить "отлично" по всем предметам и ненавидит теорию права. Та, которой ставят подножку на физкультуре, та, которая десять минут собирается с мыслями, чтобы подойти к преподавателю с вопросом, как исправить оценку за контрольную. Та, которая была во всех смыслах нормальной, пока не встретила Шейна Дэвидса. А теперь она не просто Ким. Она оборачивается назад и видит несчастную одинокую девочку, которой не с кем поделиться проблемами, которая думает, что любовь — это для других и её не касается, которая настолько заплутала в собственных страхах, что отказывается признавать: она тоже достойна счастья. И счастье это — не полученная от государства субсидия на обучение на международно-правовом факультете в лондонском пригороде, не один спокойный вечер дома без скандалов и не стыдливая радость из-за того, что сегодня в школе тебя никто не заметил и не толкнул в стену со злобным смехом. Счастье — настоящее — открыто любить того, кто стал смыслом твоей жизни, — пускай он хоть сто раз твой учитель, пускай намного старше и абсолютно тебе не подходит, по мнению окружающих. В конце концов, только нам решать, что для нас важно. Я пока совсем не знаю тебя, малыш, и, признаться, чертовски тебя боюсь, но обещаю тебе — ты станешь тем, что будет для меня важно. Чьи-то тяжёлые шаги в коридоре становятся слышны отчётливей и вскоре совсем затихают возле моей двери. Чьи-то... Эти шаги я ни с чем не спутаю. — Папа, заходи, — громко зову я. Дверь приоткрывается, и в проходе показывается отец: одного взгляда на него мне хватает, чтобы понять, насколько потрепали его события последних дней, и мне сразу становится стыдно, ведь я посчитала его отсутствие чисто эгоистическим желанием остаться в стороне. Одежда мятая, волосы неряшливо спутаны, глаза красные и уставшие, а всегда гладко выбритое лицо чернеет на подбородке пепельной щетиной. Я даже в сердцах начинаю немного корить маму за такое безразличие к его внешнему виду. Неужели она не видела, в каком состоянии её муж разгуливает по больнице всё это время? — Привет, — с робкой улыбкой здороваюсь я. — Не хочешь присесть? И всё же я ощущаю страх перед ним. Он опускает пристальный взгляд на мои руки, лежащие на животе, и его лицо мрачнеет, однако на этот раз отец обходится без комментариев. В руке у него стакан воды. Папа подходит к моей кушетке и протягивает его мне вместе с тремя таблетками. — Марк сказал тебе это выпить. Чтобы спокойно спала. Голос у него бесстрастный и монотонный, в нём ещё слышатся нотки властной уверенности, однако это уже не похоже на обычный громовой раскат его гневного тембра, от которого хочется лишь одно — закрыть уши руками и зажмурить глаза. Я выпиваю таблетки, кивнув в знак благодарности. Отец тяжело опускается на стул рядом и внимательно смотрит на меня из-под уставших приопущенных век. Разумеется, я не ждала, что он кинется ко мне со вздохами облегчения — скорее, готовилась к очередным крикам и обвинениям, однако сейчас это несвойственное ему пронзительное спокойствие пугает меня куда больше, чем любой допрос или неконтролируемая вспышка ярости. Я ставлю пустой стакан на тумбочку и медленно поднимаю глаза на отца, не решаясь начать разговор. Однако когда молчание затягивается, понимаю, что он не намерен начинать первым, поэтому сажусь на кровати, подложив под себя ноги, заправляю выбившиеся волосы за ухо и тихо произношу: — Клянусь тебе, я правда не знала, что беременна... Он резко мотает головой, перебивая меня: — Я не хочу об этом говорить. Как ножом отсёк. Моя храбрость мгновенно улетучивается. Мне становится очень неуютно под его холодным безучастным взглядом. Кажется, он чего-то ждёт от меня, но чего? — Папа, — мои глаза наполняются слезами, на которые он смотрит с бесстрастностью зрителя, что сидит по ту сторону экрана. — Я знаю, что должна была рассказать вам с мамой о Шейне сразу, но вы бы ни за что меня не поняли. — Должна была, — резко соглашается он, сосредоточенно разглядывая мой живот, хотя пока там разглядывать нечего. Не знаю почему, но у меня вдруг возникает сильное желание закрыть его руками, что я и сделала. И ему это не понравилось. — Вижу, ты хорошо всё обдумала, — ровным голосом произносит он, сверкнув зубами. Папа, прости, а вот об этом не хочу говорить Я. — Да. Я тяну ладонь и осторожно беру его за руку, и тут он вмиг остывает. И даже как-то потрясённо смотрит на меня. А затем качает головой и выдыхает, высвободив свою руку. — Кимберли, я люблю тебя. Ты всегда была моим самым любимым ребёнком, моей первой дочерью, моей гордостью. И мне больно видеть, как ты поддалась на провокации очень недостойного человека, ведь ты далеко не глупая девочка. Ты можешь не понимать этого, но всё, что я делаю — я делаю ради твоего блага. Я готов всё сделать, чтобы ты была счастлива. Я потрясённо молчу, не зная, как реагировать на подобное откровение. Папа, мой странный папа... Он даже не представляет, до какой степени запутался в определении того, что значит любить. Я вижу искренность в его словах, вижу возвышенные мотивы, но он не может понять, что такая его любовь только калечит. Впрочем, я могу дать ему ещё один шанс. — Тогда помирись с Шейном. — Нет, это исключено, — резко отрезает он, мгновенно разозлившись. Он поднимается на ноги, глядя на меня сверху вниз. — Забудь об этом. Я смотрю, как его высокая фигура быстро удаляется в сторону двери, и останавливаю его, когда он стоит в проходе. — И я люблю тебя, папа. Прости меня за то, что заставляю тебя переживать, но я просто не могу по-другому. Его я тоже люблю. Он оборачивается. Только сейчас мне удаётся различить за внешним фасадом спокойствия какое-то скрытое, хорошо замаскированное чувство. Вина? Досада? — Спокойной ночи, Кимберли, — отрывисто бросает он, покидая комнату. Я остаюсь в одиночестве. *** Ночью мне становится плохо. Часа в два я просыпаюсь в темноте палаты с дикой болью во всём теле: пот катится с меня градом, внутренности стянуло так, что каждый вдох подобен колющему ранению в грудь, мой живот просто разрывает на части, а боль по нервам отдаёт в ноги до самых кончиков пальцев. На последних силах подтягиваюсь к краю кровати, и меня рвёт прямо на пол. Моё тело содрогается в мучительных судорогах, спазмы внизу живота накатывают с нарастающей силой. Я сминаю руками простыни до тех пор, пока ткань не трескается, но это не помогает. Из моего горла вырываются жуткие сдавленные стоны — у меня даже нет сил на то, чтобы закричать. Наконец трясущимися руками мне удаётся нащупать сбоку от кушетки кнопку экстренного вызова медперсонала, и я бью по ней со всей силы. Те несколько секунд, за которые Марк прибегает ко мне в палату, кажутся мне неделями мучительного ожидания. Палата сразу озаряется светом, при котором мне удаётся разглядеть белое как мел лицо Марка. Он подбегает ко мне, наскоро натягивая перчатки: — Ким, Ким! Что с тобой случилось? Покажи, где болит. Я со стоном утыкаюсь в подушку, вцепившись руками в прутья кушетки. — Везде, — корчусь я. — Пожалуйста, помогите! — Сейчас-сейчас, успокойся, всё будет в порядке, — мне непонятно, кого он пытается успокоить — меня или себя. — Скажи мне, давно это началось? — Не знаю. Низ живота сдавливает в настолько резком и болезненном спазме, что из моего горла вырывается нечеловеческий крик. Это конец, я сейчас умру. — Ким, пожалуйста, дай мне себя осмотреть, — Марк отчаянно пытается подобраться ко мне, пока я отбиваюсь от него, защищая руками живот, — я уже ничего не соображаю. Наконец ему удаётся усадить меня. — Мне нужно понять, что причиняет тебе... — он откидывает одеяло и замирает на месте, тяжело сглотнув. — Боже. Ему нет нужды объяснять. Я смотрю вниз. Увиденная картина повергает меня в такой шок, что на считанные доли секунды боль уходит. Моя кровать и ночная рубашка в крови. В густой тёмной крови, и это не рана. Я захожусь криком. — Сто пятнадцатая палата, экстренную бригаду, срочно! Я не осознаю, что продолжаю кричать, даже когда комната наполняется людьми. Марк что-то колет мне в вену, отчего шум вдруг становится глуше, а боль концентрируется в одной точке в центре живота. Кто-то пытается меня успокоить, затем меня перетаскивают на другую кушетку и вывозят в коридор. Последнее, что я помню, — отсвет потолочной лампы. Только почему-то он был красным. *** За окном снова идёт дождь. Лёгкие капли барабанят по стеклу, падают на листья вяза, растущего под окном, отскакивая от них так, будто прыгают на батуте. Я безучастно смотрю на занимающийся рассвет. Меня только что вернули в палату. Рядом с кушеткой уже сидит мама; подключив меня к капельнице, Марк плюхается на скамейку для посетителей, уронив голову на руки. — Детка... Я знаю, что мама старается держаться, хотя, наверное, из последних сил. — Скоро она придёт? — мамино возмущение относится к доктору Джейн Байер. — Я уже здесь. — Суровый голос врача раздаётся откуда-то из-за двери. Я поворачиваю голову. Она выглядит очень рассерженной. Громко цокая каблуками, доктор Джейн залетает в палату и останавливается напротив меня. — Что ты делала ночью? Я перевожу взгляд и встречаюсь с её раздражением, граничащем с прокурорским обвинением. — Ничего, я спала. — А ела что? — Ничего кроме еды, которую вы принесли мне вечером. Если в ней было что-то... — Чушь! От этой еды тебе бы плохо не стало. Вспоминай, что ещё было! Что пила? — Ничего. Ничего, понимаете? Ни-че-го. — Это бред, дорогая! От "ничего" не бывает выкидышей! — Да как вы смеете! — гневно вскрикивает моя мама. Наверное, доктор Джейн Байер заметила, как изменилось моё лицо, потому что её взгляд и голос тут же смягчаются: — Прости, — она подходит ближе. — Я не хотела давить на тебя, просто мне необходимо установить причину. Мне искренне тебя жаль, — её голос понижается до тембра доверительной просьбы. — Но мы тебя уже практически восстановили, ты была здорова... Ну же, Кимберли, вспомни ещё хоть что-нибудь. Может, ты приняла какие-то таблетки? Я тру глаза одной рукой. Я не хочу ничего вспоминать. Я хочу, чтобы меня оставили одну. — Я выпила только те, что дал мне Марк. Возникшая гнетущая пауза, казалось, затянется навсегда. — Что ты ей дал? — резкий вопрос, прозвучавший в сторону, рассёк воздух, словно удар хлыста. В голосе врача больше не было мягкости. — Я ничего ей не давал! — искренний ужас в глазах Марка не оставлял сомнений в том, что он говорил правду. — Ким, разве я что-то давал тебе? Я непонимающе смотрю на него: — Вечером папа принёс мне три таблетки и сказал, что вы дали мне снотворное, чтобы я хорошо спала. И когда убийственные взгляды врачей пересекаются, я наконец понимаю. Нет. Марк осторожно подходит ко мне, словно я маленький зверёк, которого он боится спугнуть. В его голосе слышится ласковость, а взгляд преисполнен жалости: — Кимберли, у тебя не было проблем со сном, я бы не дал тебе снотворное в таком количестве. И уж точно не стал бы передавать лекарство через кого-либо другого. Я с ужасом понимаю, что он прав. — Где он? — голос доктора Джейн Байер чуть не срывается от плохо сдерживаемой ярости. Она смотрит на мою маму, застывшую в неподвижности, как скульптура на постаменте. — Где ваш муж? — Ушёл... — н-на улицу. Мы были в приёмном покое, когда... — Приведите его. Мама трясущимися руками достаёт мобильный телефон и набирает отцу сообщение. Минуты тянутся вечностью. Когда его силуэт показывается за стеклянными вставками двери, я отворачиваюсь к окну, прислонив колени к груди. Солнце уже выползло на небосвод, озарив небо светло-розовыми тенями. Меня начинает трясти. — Мистер Лаундж, извольте объясниться, что за таблетки вы дали дочери, сказав, что их якобы передал врач? — доктор Джейн Байер не впервые проявляет резкость в разговоре, однако сейчас её словами можно резать лёд. — Я дал ей мифегин, — спокойно отвечает отец, и от одного звука его голоса, такого будничного и невозмутимого, у меня снова начинает скручивать живот. Мне это название ни о чём не говорит, а вот, видимо, врачи с этим знакомы достаточно хорошо, потому что тишина, возникшая после отцовского ответа, могла быть вызвана лишь крайним потрясением. — Вы были в курсе, что это очень мощное абортивное средство? Я не выдерживаю, поворачиваюсь и смотрю ему в глаза. Он выдерживает мой взгляд с непоколебимым хладнокровием: — Конечно, я был в курсе! — Что? — вскочившая на ноги мама смотрит на мужа с ужасом и неверием. — Ты... Ты дал ей, — она понижает голос до шёпота, — лекарство для аборта? — Да. У тебя какие-то возражения? У мамы не было возражений. Но их перекрёстный взгляд — долгий, испытующий, свирепый — означал начало нечто гораздо более серьёзного, чем самая крупная ссора и самый грандиозный скандал. Это уже была не просто трещина в стене — рушился весь дом. — Вы хоть понимаете, что могли убить её?! — распаляется доктор Джейн. — Вы имеете понятия о том, какими последствиями это могло для неё обернуться? А побочные эффекты? Кровотечения, сбои в мочеполовой системе, бесплодие! — Я знаю, какими последствиями могла обернуться эта её грёбанная беременность! — взрывается отец. — Рожать она собралась в семнадцать лет, посмотрите на неё! Потаскуха малолетняя! Опозорила семью, ты как собралась жить дальше? Школу заканчивать, на адвоката поступать? Повисла бы на своём учителе, чёрт его раздери? Чтобы потом меня все тыкали носом в то, что я беспечный ублюдок, за собственной дочерью уследить не могу — принесла в подоле? Боже, какой позор! Я спас твоё будущее, дура, пойми ты это наконец! Не надо тебе в семнадцать с ребёнком маяться, тебе надо жить, как нормальные люди — приедешь в Бристоль, сдашь экзамены и будешь нормально учиться. Господи, почему я один это понимаю? — Мистер Лаундж, если Ким подаст на вас заявление, вас посадят, а мы выступим в качестве свидетелей. — Не подаст, — с холодной уверенностью заявляет отец. — Иначе я заявлю кое-что о её гнусном учителе. И она знает, что у меня тоже есть свидетели. Впервые в жизни я начинаю плакать, потому что почувствовала себя маленьким ребёнком, который просто бессилен сделать что-то против взрослых. Мне отчаянно не хватает сейчас Шейна, но мама не стала его будить, он ещё ничего не знает. — Мистер Лаундж, вам следует уйти, — Марк встаёт на пути у моего отца. Тот вытягивает голову: — Только не надо сейчас актёрствовать, Кимберли. Не делай вид, что так страдаешь по этому ребёнку — ты только вчера про него услышала! Гнев вперемешку с адреналином берут контроль надо мной. Я хватаю с тумбочки поднос с едой и швыряю им отцу в голову. К сожалению, Марку тоже попадает, но несильно. — Не надо на меня злиться, дочка. Когда-нибудь ты скажешь мне "спасибо". Это последние слова, которые я слышу от отца.