Дьявол у доски

Я не вижу перед собой ничего, кроме горящего и обжигающего взгляда этих светло-зелёных глаз. Он долго смотрит на меня, слишком долго для формальной встречи, пусть даже и похожей на отчаянное столкновение, и на его лице читается некоторое подобие снисходительной ухмылки. Я словно в оцепенении смотрю на него сквозь мутную пелену слёз, застилающих мои глаза, и чувствую невообразимый стыд. Я никогда не позволяла себе плакать перед учителем. Это и без того унизительно, но когда твоя первая с ним встреча проходит через плёнку заплаканного объектива — это стыд в квадрате. Это неловко до такой степени, что хочется тут же не задумываясь броситься в секретариат и забрать свои документы, переведясь на домашнее обучение. — Кто тебя так обидел? — этот невообразимо мелодичный тихий мужской баритон в мгновение ока чуть ли не сводит меня с ума. Я застываю в замешательстве. Ещё ни одному мужчине не удавалось настолько вывести меня из строя одним своим взглядом и голосом. Ко мне начинает возвращаться сознание. Я замечаю, что он ещё очень молод — на вид, лет двадцать пять. Он выше меня почти на голову, очень коротко пострижен и одет в джинсы и белую рубашку с приспущенным галстуком, обнажающим его шею и грудь, а из-за левой ключицы тянется к шее затейливая татуировка. Я замечаю ещё кое-что. Тишину. Класс позади меня как-то странно притих. Новый учитель словно нехотя отводит от меня взгляд, и, осматривая класс, замечает полуголого Тома, так и не расставшегося со своей шваброй, а затем швыряет принесённую стопку тетрадей на свой стол так, что они разлетаются во все стороны. — Цитирую слова вашего прошлого преподавателя: "Разбирайте ваши дерьмовые сочинения и делайте работу над ошибками". Добавлю от себя: тот, кто не закончит с этим делом за десять минут, останется после уроков убирать весь тот хаос, что вы тут устроили. Ты, — он указывает на Тома, — отличник на доске почёта, за мной. — Он обращается ко мне. — Ты тоже. Стоит только на горизонте появиться учителю, как Том сразу же превращается в пай-мальчика, эту его особенность знают все, поэтому никто не удивляется, когда он безропотно выходит за дверь, предварительно больно толкнув меня в бок за спиной учителя. Для меня разбирательство в учительской с новым преподавателем сродни мини-апокалипсису: за любое замечание, сделанное в мой адрес учителем, родители на месяц оставят меня без денег. Закрыв за собой дверь, учитель подзывает к себе Тома, даёт ему в руки деньги и тихо произносит: — Сгоняй в соседний магазин за сигаретами, дружок. Мне позарез нужно. Ошеломлённый Том стоит пару секунд без движения, прежде чем броситься в класс за рубашкой и пролететь мимо нас обратно по школьному коридору к лестнице. Тут ко мне приходит понимание того, что мне с этим преподавателем всё будет очень, очень непросто. — А ты, моя принцесса, — он поворачивается ко мне и делает пару уверенных шагов в мою сторону, отчего я отступаю и оказываюсь почти что прижатой к стенке, — сделаешь вид, будто ничего не было, и я действительно его наказал. Идёт? А теперь, — он подмигивает мне и лёгким жестом вздёргивает мой подбородок, слегка приподнимая его, чтобы наши взгляды встретились, — ты расскажешь мне, что случилось. Это что-то из ряда вон выходящее. Он же учитель, он не должен себя так вести. Слишком фамильярно и слишком бесцеремонно. У меня неожиданно сводит колени, мне страшно, и я начинаю забываться. В коридоре кроме нас никого нет, и я боюсь, чтобы никто не застал нас за этим недвусмысленным однобоким разговором, потому что этот новый дьявол ведёт себя весьма вызывающе, а мне не нужны проблемы. Я убираю его руку, возможно, жестом более грубым, чем следовало, и смело гляжу ему в глаза: — Со мной всё в порядке. Можно я зайду обратно в класс? У нас урок вообще-то. Он наклоняет голову и одаривает меня проницательным взглядом, на его губах играет довольная улыбка: — Дерзкая отличница, — хмыкает он, — мне это нравится. Наверное, я действительно ничего не соображаю и выхожу из-под контроля, потому что я отталкиваю своего нового учителя и даю ему пощечину. Я сама в шоке от того, что сделала. Новый стыд пунцовыми волнами приливает к щекам. Учитель не отшатывается, но смотрит на меня удивлённо. Он спокоен, но я могу видеть, как в его глазах загорается тихая ярость. — Ты в своём уме? — спрашивает он, и я понимаю, что такого вида дерзость оказывается не в его вкусе. — Иди в класс. — Боже, простите, пожалуйста, вышло недоразумение, я не... — Я сказал, иди в класс. Когда я сажусь за своё место на последней парте, провожаемая любопытными взглядами одноклассников, его ещё нет в кабинете. Мой взгляд прожигает дырку в полу. У меня и мысли нет встать и пойти за тетрадью. Во-первых, там и так всё правильно, а во-вторых — я просто не смогу себя заставить подняться с этого места. Мне хочется в буквальном смысле провалиться под землю. Десять минут проходят незаметно. Как сквозь толщу воды я слышу прерывистый скрип ручек по тетрадям, гул от двух потолочных вентиляторов и невнятные переговоры. Его ещё нет. Через окно пролезает радостный Том, громко спрыгнув на пол. Многие дописали работу, и краем сознания я замечаю, что кабинет снова наполняется смехом, криками и гомоном. Мне кажется, проходит более получаса, прежде чем новый учитель, криво улыбаясь одним уголком губ, заходит в класс. — Что ж, — медленно прошагав к своему столу, он опирается на него сзади двумя руками и одаривает класс небрежной улыбкой. — Прошу прощения, что не представился. Моё имя — Шейн Дэвидс, и я буду вести у вас занятия английской литературы до конца этого года. Должен сказать, что у меня своя методика ведения занятий, и она признаётся далеко не всеми преподавателями в вашей школе. Поэтому мы не будем никому жаловаться, если не хотим, чтобы на последнем году обучения нас из школы не выпустила неаттестация по литературе, хорошо? — Он снова улыбается. — А теперь выбросьте свои тетрадки к чёрту, и пошли заниматься на улице.