Судная ночь

Старый сталелитейный завод выглядит привычно да и пахнет тоже: сыростью, машинным маслом, немного – горячим железом, но сейчас к привычным запахам примешивается острый металлический, ощущаемый даже на зубах. Кровь. Роман знает её запах наизусть, до мельчайших деталей, и сейчас без труда может различить, но Питер, что вполне очевидно, воспринимает это куда более остро. Он принюхивается, едва они входят внутрь, и морщится. - Вы тут устраивали кровавые жертвоприношения во время своих тусовок? – спрашивает Питер, косясь на друга, пока они медленно обходят помещение. - Не знаю, - хмыкает Роман, стараясь вспомнить хоть одну из подобных вечеринок, но в голову лезет только неприлично большое количество алкоголя, неприлично огромное количество наркоты и много-много полураздетых девушек. – Я точно не устраивал. Они глухо смеются, и смех эхом разносится по коридорам. Роман замечает, что Питер ёжится – то ли от холода, то ли от жутковатого ощущения, - и машинально придвигается ближе. На улице день, и ярко светит солнце, но в заводе окон почти нет, а те, что есть, замазаны чёрной краской; конечно, некоторые стёкла побиты, и свет падает кусками то тут, то там, но от этого всё это ещё больше напоминает сцену из второсортного фильма ужасов. - Погоди, - внезапно говорит Питер и резко останавливается, отчего Роман практически впечатывается в его спину. – Тут что-то…. Ого! Роман открывает рот, чтобы спросить, что такого разглядел друг в свете неяркого фонарика, но тут же закрывает, потому что видит сам: возле одной из невысоких печей лежит труп. Половина трупа, если быть точнее, потому что кроме разодранных ног и торчащих в стороны костей бедра больше ничего не наблюдается. Роман в некотором удивлении пялится на эту картину: обглоданные останки и лужа крови под ними, ставшая почти бурой, выглядят немного сюрреалистично. - Итак, полагаю, кого-то мы точно нашли, - хрипло говорит Роман и ловит странный взгляд Питера. – Что?.. Потом он смотрит вниз, только сейчас осознавая, что крепко вцепился в запястье Питера и даже не заметил этого. Роман издаёт неясное восклицание, убирая руку, и с изумлением понимает, что сделал это на автомате, не то пытаясь защитить, не то самому ища защиты. Питер трёт переносицу, словно пряча улыбку, и Роман ловит себя на том, что элементарно любуется им. От этой мысли его тут же бросает в холодный пот. Конечно, странная тяга к Питеру была с самого начала и очевидна, и вполне объяснима, но это чувство пару месяцев росло буквально в геометрической прогрессии. - Алло, Годфри, вернись на землю грешную. Роман трясёт головой и моргает, фокусируясь на друге, щёлкающем пальцами прямо перед носом. - Пора сваливать, - продолжает Питер. Роман кивает, не особенно вникая в смысл его слов, и продолжает стоять, глядя ему в глаза. - Роман? Он особо не раздумывая делает шаг вперёд, неосознанно облизнув пересохшие губы, и заворожено наблюдает, как светлые (серые? голубые? серо-зелёные?) глаза Питера становятся почти чёрными из-за увеличившихся зрачков и как он тоже придвигается к нему. Роман не привык спрашивать разрешения или просить о чём-то: он просто берёт то, что хочет. Сейчас он хочет Питера, а Питер, вполне очевидно, хочет его. Внутри у Романа бушует ураган, он чувствует, что пальцы подрагивают, и знает, что место не совсем подходящее – завод его семьи, пропахший трупным запахом, и куча крови под ногами, всё это не способствует романтике, - но ему откровенно плевать. Питер улыбается кончиками губ, когда Роман смело целует его, положив одну руку на щёку, а другой сжимая плечо. Это лучшее, что вообще происходило в его жизни: у губ Питера вкус каких-то ягод и почти выветрившийся запах сигарет, и Романа буквально ведёт от этого непривычного ощущения. Губы девушек, которых он изредка целовал во время секса, были более мягкие, не такие обветренные и совсем не отдающие лесом и хвоей; Питер же более грубый, с ним можно не сдерживаться, не бояться чем-то навредить. И Роман толкает его к ближайшей стене, торопливо расстёгивает пуговицы на рубашке, не прерывая поцелуя, потому что ему кажется – не так уж нелепо, - если перестать хоть на секунду, Питер опомнится и врежет ему. Но Питер глухо стонет в поцелуй, когда Роман скользит руками по широкой груди, и расстёгивает его ремень на брюках. Посреди всего этого бардака, Роман и сам не знает, как услышал сирену полицейской машины, потому что в голове у него было так восхитительно пусто, что думать о чём-то кроме губ Питера, трудно. Но Питер тоже слышит, может даже раньше, чем Роман, и они как-то одновременно отступают друг от друга. - Они найдут твою машину, - хрипло напоминает он, глядя в пол, и застёгивая рубашку. - Да и плевать, - говорит Роман, буквально ощущая, как вырастает между ними стена отчуждения, и в отчаянии ловит пальцы Питера посреди жеста. – Нам нужно поговорить. - Не о чем говорить, - отрезает Питер и закусывает губу, словно жалеет о своей грубости, но упрямо качает головой. – Там полиция на улице, я с ними сталкиваться не хочу. - Я разберусь, - на автомате говорит Роман; пальцы у него холодеют, и в ушах набатом стучит резкое «не о чем». Он непослушными пальцами застёгивает ремень, поправляет рубашку и волосы и уже собирается выйти, когда Питер дёргает его за локоть. - Пожалуйста, только без своих штучек с взглядом, - просит он, и Роман не глядя на него кивает, стряхивает его руку и выходит. На улице снова стоят шериф и тот же Безымянный Полицейский – кажется, его зовут Майкл, - и это могло бы быть смешным, но Роману смеяться совсем не хочется. На губах у него до сих пор вкус Питера, и парировать слова полицейских трудно, если постоянно думаешь только о том, что две минут назад вполне мог бы трахнуть своего, мать его, друга у ближайшей стены. Но Питер, очевидно, не считает это таким уж важным и, похоже, уверен, что это была ошибка, и Роман просто хочет обо всём забыть. А ещё лучше, стереть из памяти всего Питера целиком: его дурацкую привычку заправлять волосы за ухо, ловкие пальцы, завораживающую улыбку, совместные шуточки и фразы, понятные только им двоим, его запах и ощущение мягкой кожи под пальцами. - Нет у него никаких друзей, - ухмыляется Майкл, и шериф усмехается. Уже нет, думает Роман. После подобного вряд ли можно с кем-то остаться друзьями, а ведь жизнь только начала налаживаться. Если тебе всё это не нужно, зло думает Роман, оглядываясь на окна завода, пока шериф надевает ему наручники на запястья, если ты собираешься просто оттолкнуть меня, то пошёл ты. Из камеры его выпускают спустя тридцать минут: может это его мать позвонила и вывалила на них кучу разгневанных речей или ещё что, Роману откровенно плевать. Всё, о чём он сейчас вообще думает, это много выпивки и заначка кокаина под кроватью, потому что забыть не получается, но возможно получится выбухать, выкурить или вытрахать Питера из головы. Больше он в жизни к нему не приблизится. Едва оказавшись снаружи и вообще не особо задумываясь, Роман едет в ближайший бар, попутно радуясь тому, что захватил с собой поддельное удостоверение. Вообще-то почти все в городе его знают в лицо и уж наверняка знают, сколько ему лет, однако бармен за стойкой кривится, но кивает и наливает в стакан виски, пока Роман закуривает. Он смотрит на янтарную жидкость и думает о том, что Питер теперь точно его ненавидит. И пусть, с некоторым злорадством думает Роман, будем ненавидеть друг друга, меня устраивает. Подавив в себе желание что-нибудь пнуть, он оглядывает задымлённый бар и замечает в конце зала то, что ищет. Длинноногая, темноволосая, в короткой юбке и с соблазнительной улыбкой – самое то. Роман уже завлекающе улыбается в ответ и собирается подойти к ней, когда появляется Оливия. Роман почти рычит от злости и, с сожалением оглянувшись на девушку, выходит вслед за ней. В конце концов, Оливия выглядит совсем взбешённой, а Роман знает, что иногда лучше не нарываться, себе дороже. - Ещё одна подобная выходка, - говорит мать в конце гневной тирады, - и на Судную ночь ты останешься за воротами моего дома. - Моего дома, - исправляет Роман, невольно сглатывая, потому что не сомневается, что она может сделать подобное, чтобы он ни сказал. – Я видел завещание. Отец оставил дом мне. Оливия плотно сжимает губы вместо ответа и так резко сворачивает на подъездную дорожку, что Роман, привыкший не пристёгиваться, буквально впечатывается в дверь. - Я не хочу видеть тебя рядом с отбросом этого общества, больше не собираюсь вытаскивать из камеры и выслушивать твои снисходительные речи, - говорит она, яростно сверкая глазами, и так сильно хлопает дверью, что Роман почти подпрыгивает от удивления. Однако всё это довольно быстро забывается, когда он поднимается в свою комнату. Под кроватью в дальнем углу действительно ещё остался кокаин, в голове у Романа густой туман от выпивки и ещё чего-то, о чём он предпочитает не думать. До этого момента он тоже не особенно в здравом уме, но стоит наркотику попасть в кровь, как крышу ему совсем сносит. Всё как-то удивительно смутно: он разбивает зеркало, кажется, что-то пишет Питеру или нет, вылезает из дома через окно и едет куда-то, сам толком не зная куда, и вскоре пахнет хвоей и можжевельником – немного успокаивающе, и Роман ловит себя на том, что на всей скорости едет в машине с громко орущей музыкой мимо леса и, очевидно, по направлению к трейлеру. Когда Питер звонит, ему ни черта не лучше, и он почти не слышит собственных мыслей за ужасающей пеленой. - Эй, Ро, какого хрена ты творишь? – кричит Питер в трубку, и Роман хохочет, запрокинув голову. – Да что блять происходит там у тебя! Роман не знает, имеет тот в виду орущую музыку или что-то ещё, и просто сбрасывает. - Ты грёбанный козёл! – орёт он в ответ, перезвонив пару минут спустя. – Нам ведь не о чем говорить? Я…. Мы целовались. Слышишь ты? - Ты пьян или обдолбан? – устало спрашивает Питер в трубку, и Роман почти что видит, как он трёт глаза, потому что сейчас уже ночь. - Всё вместе. Меня просто охренительно вставило, - признаётся он. - Я тебя заберу, где ты? - Пошёл ты, ты мне не мамочка, - кривит губы Роман, прежде чем кинуть трубку. В голове у него мелькают события минувших дней, пока он выкручивает руль вправо, чтобы поехать куда-нибудь подальше отсюда: заливистый смех, пронзительные глаза, меняющие цвет в зависимости от освещения, собственные руки на чужом рукаве, металлический запах крови, обветренные губы, расстёгнутая рубашка, почти признание и «не о чем»; Питер, улыбающийся из другого угла класса, выглянув из-за книжки; Питер, пинающий его за столом в столовой и лениво отпускающий комментарии; Питер на его капоте, так удивительно сочетающийся с красной машиной; Питер, фыркающий и кривящийся, когда Роман пускает в ход свой магический взгляд…. - Господь милосердный, да свали ты уже! – орёт Роман, от ярости и отчаяния выпуская руль из рук и впиваясь пальцами в кожу головы, словно надеясь сжать её до такой степени, что мысли о Питере просто вытекут через уши. Это ни черта не помогает, и его резко заносит. Последнее, что он помнит, это дерево, в которое он, в лучших традициях фильмов о неудачниках, влетает на всей скорости, и стремительно навалившаяся темнота. * Роман не знает, когда темнота начинает приобретать очертания, да и что вообще такое точно происходит, он тоже не знает. Но вот он стоит в длинном коридоре, в котором безошибочно узнаёт подвальные этажи собственного дома, и свет напоминает освещение от аварийных ламп: тусклое и отсвечивающее мутным зеленоватым оттенком. За неимением каких-либо вариантов, Роман просто идёт по коридору вперёд, пока совершенно неожиданно не оказывается на залитой солнцем мостовой, хотя и солнце кажется каким-то мутным. Питер стоит, опершись на перила, и смотрит куда-то вниз, будто совсем не замечает его, и Роман позволяет себе пройтись взглядом по его ладной фигуре, прежде чем подойти и встать рядом так, чтобы соприкасаться локтями и бёдрами. - Ты пришёл, - негромко говорит Питер, скорее для простой констатации факта нежели для чего-то ещё. – Я ждал. Роман слегка теряется под его пристальным взглядом и пожимает плечами, не совсем понимая, что, собственно, происходит. - Ты долго, - снова говорит Питер и целует его в следующую секунду, отчего Роман буквально замирает на месте. Разве не этого он хотел, не об этом мечтал? Да, несомненно, тёплые губы и знакомые руки с длинными ловкими пальцами, и всё же Роман чувствует, что здесь что-то не то. Почему Питер целует его? Он ведь оттолкнул его тогда, сказал, что это не стоит обсуждения и значит, не имеет значения. - Какого хрена? – спрашивает Роман, упираясь Питера ладонями в грудь и отступая на пару шагов. При ближайшем рассмотрении у Питера заметен длинный шрам, тянущийся от глаза практически до шеи, и глаза совсем не знакомого светлого и мягкого оттенка, а какого-то тёмно-фиолетового, близкого к совсем чёрному. И если это Роман вполне мог бы списать на расширившиеся зрачки от возбуждения, то вот его взгляд, полный неприкрытой агрессии и нечеловеческой ярости, ни капельки не напоминает привычный тёплый взгляд настоящего Питера. - Кто ты? Стоит Роману озвучить вслух вопрос, признавая сомнения совершенно реальными, как человек перед ним обращается в огромного волка с пепельного цвета шерстью. Роман видел превращение Питера и отлично помнит, что тот был чёрным и в жизни бы не причинил ему вреда, чего определённо нельзя сказать об этом существе. Роман поворачивается и, спотыкаясь начинает бежать, но словно движется на одном месте. Волк за спиной низко и опасно рычит, и Роман, не долго думая, перегибается через перила и летит вниз, в почти чёрную реку. По всем законам физики он должен разбиться от прямого удара об воду, но вместо этого он оказывается на лугу, полном ромашек, не почувствовав даже погружения или чего-то похожего на ощущение, когда прыгаешь с моста. Но нет, Роман лежит на траве, рядом с ним Лита, такая, какой он её и запомнил: юный, прекрасный, светловолосый ангел. Она улыбается, глядя на него, жуёт травинку и смеётся над чем-то, и Роман вспоминает, что чувствовал к ней странную тягу, не ту, которую мог бы чувствовать человек к своей двоюродной сестре, но сейчас это настолько далёкое чувство, что оно почти стёрлось. Лита запрокидывает голову назад, открывая прелестную шею, совсем светлую и тонкую, буквально призывающую к себе. Раньше бы Роман подумал «я хочу её», сейчас он думает «мне нужно к Питеру». Он закрывает глаза, чувствуя запах плесени и уже привычный запах крови, а когда открывает, то обнаруживает, что лежит в гамаке у трейлера Руманчеков. - Что ты здесь делаешь? – удивлённо восклицает Питер, когда выходит наружу, заправляет волосы за ухо и задирает бровь, и вот это так похоже на настоящего Питера, что Роман, не сдержавшись, вскакивает на ноги. - Я шёл к тебе, - сообщает он, обнимая друга. – Мне нужно было попасть к тебе. Не знаю зачем, но нужно было. Питер, кажется, понимает. Он легко водит по его спине, трётся носом о волосы за ухом у Романа и тянет его обратно в гамак. Сейчас солнце удивительно яркое и горячее, и Роман прикрывает глаза рукой, пытаясь собраться с мыслями. - Сосредоточься, - говорит Питер, переплетая их пальцы. – Ты должен понять. Роман послушно закрывает глаза, сосредотачиваясь на вернувшихся запахах подвала и сырости. Перед его мысленным взором мелькает белый волк на мосту, половина тела на заводе, очень быстро – короткий поцелуй и горячие пальцы, но тут же приглашение из дома Лизы Уиллоби и неясные обрывки снов. Когда он открывает глаза, то уже стоит возле приоткрытой деревянной двери: это действительно подвал, возможно, церкви, потому что на стене висит покрытая многовековой пылью икона, и в щёлку между дверью и косяком Роман видит какие-то тёмные фигуры. Он тихонько толкает дверь ровно настолько, чтобы разглядеть мужчину с короткими тёмно-русыми волосами, грозящими начать виться от высокой влажности, и оружие, разложенное на высоком дубовом столе перед ним. - Мы его поймаем, - уверенно говорит мужчине кто-то, скрытый от глаз. – Девчонка не сработала, но Судная ночь будет нашей лучшей возможностью. Роман ощущает, как его бросает в пот, потому что каким-то сверхъестественным образом он понимает, что речь идёт о Питере. Он делает шаг назад, неловко врезается в злополучную икону, которая с громким треском падает на пол, и зажмуривается, вцепившись в стену и ожидая расправы. В следующую секунду он снова чувствует на лице обжигающие солнечные лучи, а на запястье тёплые пальцы. - Увидел? – уточняет Питер, стоит Роману распахнуть глаза и часто задышать. Питер посмеивается, мягко гладит его руку, и Роман замечает, что когда друг отрывает свои пальцы от его кожи, между ними тянутся серебристые нити. - Это..? – начинает он, откашлявшись, но Питер качает головой. - Тебе нужно вернуться, - печально говорит он. – Прямо сейчас. Роман буквально ощущает, как его толкают в пропасть, и он летит вниз, пытаясь сохранить ускользающее тепло прикосновений друга, но тщетно, и стоит ему устало прикрыть глаза, как темнота становится пустой и совсем вязкой. - Питер, - бормочет Роман перед тем, как провалиться в забвение. * Первое, что он чувствует, это иглу, воткнутую в вену, и вливающийся в кровь физраствор. Кушетка, на которой он лежит, немного жёсткая, подушка забилась в правый угол, но всё это кажется таким далёким, по сравнению с всё ещё стоящими в голове картинами и разговорами. - Питер, - хрипло повторяет Роман и распахивает глаза. – Питер! - Эй, хэй, Ро, спокойно, - говорит Питер, появляясь прямо перед ним и придерживая за локоть, и обеспокоенно оглядывает. Глаза у него слегка красные, словно он недавно плакал, и на щеке действительно остались едва заметные разводы от слёз. У Романа почти щемит сердце от этого и от замеченной следом ссадины на губе. - Сколько время? – спрашивает он, решительно освобождаясь от трубочек и игл, опутавших его тело. - Две недели прошло, как ты отрубился, - сообщает Питер. – Сегодня полнолуние. - Да, именно поэтому я и очнулся, - медленно тянет Роман и, на мгновение прикрыв глаза, вспоминает всё своё путешествие в коме. – Ты подсказал мне. Мы должны достать его. - Кого? – непонимающе хмурясь, уточняет Питер, придерживая его за предплечье, и вдруг восклицает, озарённый, - Ты знаешь о варгульфе? Роман отмахивается, кидая взгляд на часы. Он точно знает, что если они не успеют в этот раз, то больше не успеют никогда. Не факт, конечно, что верить тем видениям можно, но что насчёт собственного разума? Так или иначе, Роман абсолютно уверен, что убивает тот пепельный волк – это его Питер назвал варгульфом? – и что за всем этим стоит кто-то ещё, некая организация, которая хочет навредить Питеру. Ни при каких обстоятельствах нельзя позволить этому случиться. - Умеешь механику водить? – уточняет Роман, когда Питер тянет руку за ключами и скептически поднимает бровь вместо ответа. – Ладно, - пожимает плечами он, закусывая губу в попытке спрятать улыбку. Это странное и не совсем понятно ощущение: дышится как будто легче, цвета вокруг будто ярче, и Питер за рулём его машины – очень-очень непривычное зрелище. Роман вдруг вспоминает, что никогда раньше никого не пускал на водительское сидение, и весело смеётся, опуская руки к земле, пока они мчатся по сухим разноцветным листьям. И вот пожалуйста, снова они на заброшенном сталелитейном, словно это основная сцена действий, и Роман против воли вспоминает тот поцелуй. Питер выглядит сосредоточенным и слегка отстранённым, будто находится где-то не здесь. - Что ты помнишь из своей комы? – спрашивает он, когда они, загнав машину внутрь, стоят возле неё и курят. Роман, искоса глядя на него, вспоминает волка на мосту, Литу, гамак на залитой солнцем опушке, переплетённые пальцы, тонкие серебряные нити между ними и приятное ощущение тепла. - Немного, - отзывается он, едва заметно вздохнув. – Я видел волка, а ещё каких-то людей с оружием, свою двоюродную сестру…. Тебя. - Меня? – удивляется Питер, всем корпусом поворачиваясь к нему и выкидывая окурок на бетонный пол. Роман пожимает плечами, показывая, что это не так уж и удивительно, и тоже избавляется от своей сигареты. - Ты вроде как навёл меня на мысль об этом варгульфе, - с оттенком смущения поясняет он, ковыряя носком ботинка дыру в полу. – Ну не знаю. Какая-то связь у нас была с самого начала. Одинаковые сны и всё такое. - Я…кхм, да. Да, была, - признаёт Питер хрипловатым голосом, и они смотрят друг другу в глаза, когда он делает шаг вперёд, приближаясь практически вплотную, и крепко сжимает предплечья друга. – Слушай, независимо от того, как сегодня ночью всё обернётся. Ты не должен вмешиваться. Тихо, - качает головой он, когда Роман уже открывает рот. – Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Поэтому не лезь. Роман машинально почти наклоняется к нему, но вовремя одёргивается. Они смотрят друг на друга, стоя совсем рядом, а потом Питер, облизнув губы, криво улыбается. - Бог нам в помощь, - говорит он и отступает назад. – Наверное пора. Роман нервно одёргивает пиджак, ощущая его напряжение, и судорожно сглатывает, когда Питер быстро раздевается и уже привычно обращается. - Это пиздец странно, - бормочет Роман, глядя вслед другу и постукивая ногой. На заводе царит почти мёртвая тишина, но Роман кожей ощущает опасность. – Да на хрен это всё, - злится он и быстрым шагом отправляется за Питером. Проходит пару минут, не меньше, когда он слышит мягкий стук лап, и больший чёрный волк появляется откуда-то слева, предупреждающе рыча. - Я буду здесь, - дрожащим голосом уверяет Роман, прочищая горло. – Ты чувствуешь что-нибудь? Питер принюхивается, и Роману кажется, что его обоняние вдруг тоже обострилось, как и многие другие чувства. Словно ощущения Питера передаются и ему. Пепельно-серый волк появляется неожиданно. Роман застывает на месте, глядя на него; Питер – тоже. Этот волк полная копия волка из сна, понимает Роман, разглядывая его. Он немного меньше Питера, но не менее сильный и жуткий. К тому же от Питера практически исходит безопасность и уют, а вот от этого – нет, и Роман чувствует, как волосы у него на голове встают дыбом, когда пепельный низко, угрожающе рычит. Питер в один длинный прыжок оказывается перед Романом, закрывая его, и, склонив голову, рычит в ответ. - Питер, - шепчет Роман, вставая почти рядом с ним. Почему-то ему кажется, что его присутствие помогает. – Не играй с ним. Но пепельный вдруг припадает к земле и едва слышно скулит. Роман не знает, чувствует он угрозу от Питера и подчиняется или есть что-то ещё. Неосознанно он подаётся вперёд, и тут раздаётся громкий выстрел. Питер дёргается, как и Роман, но пепельный секунду буквально застывает на месте, а затем, словно в замедленной съёмке, падает на землю мёртвым – Роман уверен, что мёртвым, - телом. Питер резко толкает его носом, когда раздаётся следующий выстрел, и Роман только успевает понять, что пуля пролетела очень близко. Они бегут к машине под аккомпанемент дробно стучащих выстрелов, и быстро запрыгивают внутрь. Роман благодарит себя, что не вынул ключи из замка зажигания, и, провернув его, он ударяет по газам так резко, что врезается в спинку кресла. По крайней мере, они остались живы. Ну, пока что. Несмотря на нарастающую панику (не считая убийц с огнестрельным оружием, кто-то может заметить в окне его машины волка, и тогда всё станет ещё хуже), Роман осознаёт, что ехать в трейлер не вариант, поэтому он везёт Питера к себе домой. Они доезжают до задней двери так быстро, как только могут, и так же быстро исчезают в подвале. Туда редко кто заходит, но освещении есть, а двери из нескольких листов железа, так что в доме это едва ли не самое безопасное место, где можно легко переждать полнолуние. Питер в обличие волка долго бродит по помещению туда-сюда, пока Роман, привалившись к стене, пытается осмыслить произошедшее. Пепельного убили, но убили только после того, как он вроде как сдался, а значит они сами его подослали. И это определённо ещё хуже. Спустя полчаса бесцельного расхаживания взад-вперёд, Питер тяжело опускается рядом с Романом, ткнувшись носом в его живот. - Устал, волчонок, - полувопросительно говорит Роман, поглаживая его шерсть. – Ничего удивительного. Не день, а дерьмо какое-то. Волк приваливает к его боку, тяжело дыша, и Роман закрывает глаза, ощущая тугой комок в груди. - Я знаю, - тихо продолжает он. – Я буду здесь, с тобой. Когда Роман просыпается, рядом с ним лежит уже совершенно обнажённый Питер-человек и так же крепко прижимается к нему. Роман прикасается к его волосам, легко ведёт пальцем по скуле, улыбается и снова проваливается в сон, чувствуя себя на удивление счастливым.