Щепотка любви и одуванчик

      Мин ДоРе проснулась оттого, что не слышала привычного детского плача. Озираясь с опаской по сторонам, она заметила, что небо окрашено в бледно-персиковый цвет: начинало светать.       «Мой муж — генерал, который нас защитит. Так чего я боюсь?» — пронеслось у нее в голове.       ДоРе уже собралась встать и проверить кроватку малыша, как услышала тихую колыбельную: - …Глазки закрывай, баю-бай. Как хорошо, что ты быстро успокаиваешься. — Это был голос ее мужа.       Она четко представляла, как он аккуратно кладет их сына в люльку, целует невесомо в лоб, а потом на цыпочках крадется к двери. ДоРе ждала, когда же он обратно ляжет спать, но этого не произошло: не скрипнули половицы, не открылась дверь, не прогнулась кровать. Любопытная Мин вышла из спальни, несмотря на раннее утро. Стараясь не шуметь, она зашла на кухню, где сидел ее любимый. — Минсок, почему ты не спишь? — она села рядом с мужем, положив голову на его плечо. — Это из-за?.. — Просто не спится. А ты почему так рано проснулась? — чтобы не волновать жену, Минсок остановил ее на полуслове. — В это время я обычно кормлю малыша и убаюкиваю его, а сегодня это сделал ты. Минсок-а, что-то не так? Ты какой-то напряженный в последние дни. Что читаешь? — ДоРе заметила книгу в черном кожаном переплете без названия. — Дневник моей мамы…       Эта тема была запретной для нее, поэтому она молча проглотила свои слова утешения и вопросы, которые так не любит Минсок. ДоРе обняла Минсока за руку, целуя в плечо. Чувствуя ее смятение, он нежно обнял ее, успокаивая своим хриплым голосом: — Милая, это не твоя вина и не моя. Почему же ты так грустишь каждый год пятого июля? Да, это день ее смерти, но моя мама сейчас в лучшем мире и наблюдает за нашей семьей. Ну же, не плачь, — Минсок стер мизинцем ее слезы. — Мне просто жаль, что я так мало знаю о женщине, которая родила и воспитала тебя. Ты же никогда не рассказываешь о ней, постоянно держишь в себе.       Минсок задумчиво посмотрел на часы, а потом, резко выдохнув, повернулся к ДоРе. — Сейчас только пять утра, поэтому у нас есть время. Что именно ты хочешь узнать? — Я… я… — ДоРе утонула в лавине мыслей, вызванной таким предложением мужа. — Расскажи все с самого начала. Начиная со своего детства и заканчивая сегодняшним днем.       Минсок на секунду улыбнулся, но тут же стал серьезным. — Ладно. — он отложил книгу в сторону и выпил крепкий чай. — Я плохо помню свое детство. Оно было обычным, серым, с плюшевыми игрушками и сладкой булочкой перед сном с молоком. Я не чувствовал особой связи с родителями, но ощущал их заботу обо мне, поэтому внутри что-то заставляло относится к ним с уважением. Дело в том, что я сирота. Понятия не имею, что с моими биологическими родителями и где они сейчас. Ли ХиДжин и Бён Бэкхен — мои приемные мама и папа. Они полюбили друг друга, поженились, но не могли иметь детей. Так к ним в семью попал я. Трехмесячный пухленький Ким Минсок, которого окружили лаской, неизвестной ему до тех пор. Рассказывая тебе это сейчас, я припоминаю, как мы каждое воскресенье катались на лошадях, ходили в парк, покупали яблоки в карамели… Но в основном я играл с папой в конструктора, пока мама готовила на кухне вкуснейшие сладкие пироги в виде рыбок с бобовой пастой. Обычное воскресенье обычной семьи. Но одно воскресенье было абсолютно другим: мама звала папу, заходя во все комнаты и переворачивая там все вверх дном. Опора всей семьи, любимый муж, заботливый отец… Он просто исчез. Ни записки, ни следов, ни намека на его существование. В полиции отказались открывать дело: посчитали, что папа в поисках денег, чтобы оплатить многочисленные кредиты. Нашей семье тогда не везло: папу сократили, у меня нашли какую-то болячку, мама одна тянула всю семью. В тот день мы с мамой слезно умоляли офицеров полиции помочь нам, но тщетно. Так пятилетний Минсок впервые столкнулся с человеческим безразличием и узнал о важности денег. Я тогда не мог понять, откуда у меня появилось такое бешеное желание ударить тех дяденек, грубивших моей матери. Я не мог тогда ничего поделать, поэтому расплакался от собственного бессилия. Увидев свою умоляющую маму на коленях, я, глотая слезы, пообещал себе, что никто и никогда не обидит мою семью. Мы сами ушли на поиски папы, расклеивали объявления, кричали его по имени. Ты уже поняла, что нам так и не удалось его найти ни через сутки, ни через неделю, ни через десять лет. Нельзя так говорить, но сейчас я понимаю, что с исчезновением папы, я стал более ответственным и серьезным, во мне проснулся огонек, некий стимул, который заставлял меня трудиться до седьмого пота, чтобы найти его. А вот мама… С каждым днем она угасала. Я это понял, когда она решила рассказать мне сказку перед сном.       Жила-была девушка. Не была она красива, умна или стройна. Не была она уродиной, глупой или толстушкой. Обычная девушка, которых на свете миллионы миллионов. Встретила она юношу, который был для нее краше всех чудес, дороже всех самоцветов, могучее всех деревьев, ловчее всех воинов и умнее всех мудрецов. Они поженились, у них появился хороший и послушный сынок. Жили они в ладу и в гармонии, пока не случилась беда. Старуха-Судьба забрала его неизвестно куда, оставив девушку страдать от одиночества и горя. Отчаявшись, она стала молиться Богу. Обещала, что будет ценить каждый миг рядом с юношей, лишь бы Господь Бог вернул ей любовь обратно. Тогда услышала она голос свыше: «Найди утром в саду своем одуванчик. На закате пусти по ветру его пушинки, сдувая их. Потом сорви одуванчики, выросшие из этих семян. Потом пусти их пушинки по ветру. И так каждый вечер. Когда у тебя будет на руках тысяча одуванчиков, я верну тебе юношу.» Девушка выполняла это указание каждый вечер, но время шло, одуванчики вяли, их семена не давали ростков, и она никак не могла собрать тысячу цветов. С каждым днем ее покидали силы и надежда. А вера в лучшее улетала вместе с пушинками в небо.       Минсок задумчиво смотрел в пол, вспоминая свое мрачное детство. — И это вся сказка? — тихо спросила шокированная ДоРе. — Я тоже чувствовал недосказанность. Но я был маленьким и не мог понять глубину всей сказки, которую выучил на зубок. Я просил больше не рассказывать эту страшную историю. Сейчас я понимаю, что поиски отца для мамы были невозможной задачей. Точно так же, как и собрать тысячу одуванчиков, которые вянут, остаются без желтой шляпки и белого пуха. Это просто невозможно трудно. Моя мама опустила руки.       После исчезновения отца я захотел стать тем человеком, у которого были бы связи, чтобы найти папу. Мысль стать генералом преследовала меня до выпускного, пока я не поступил в военное училище. Мама гордилась мной, рассказывая всем про своего целеустремленного сыночка. Однажды мама говорила с бабушкой, и та сказала одну фразу, разрушившую мое детство: «Не думала, что приемный Минсок может стать мне родным внуком.» Когда бабушка произнесла это, я зашел на кухню, где они говорили. Мне было только девятнадцать, ДоРе. Я знал, что если вдруг обижусь на маму или уйду из дома, она не переживет… — И что ты сделал? — ДоРе говорила тихо-тихо, чтобы Минсок не услышал печаль в ее голосе. — В тот же вечер, когда мы вернулись домой, я поговорил с ней. Узнал, что у мамы и папы не могло быть детей. Тогда они решились на отчаянный шаг: усыновление ребенка. В детском доме они нашли трехмесячного ребенка по имени Ким Минсок. Папа очень обрадовался, их семейный дом наполнился детским плачем и смехом, запахом кашек и молока., — Минсок замолчал на минуту, снова возвращаясь в детство, но потом резко продолжил рассказ. — Менять документы мне не пришлось: папа не стал давать мне свою фамилию, потому что он знал, что рано или поздно я узнаю об этом. В детстве я даже не знал, что настоящая фамилия папы Бён. Я твердо был уверен в том, что его зовут Ким Бэкхен. И потом, после его исчезновения мне ни разу не приходилось рассказывать кому-либо про папу. Стыдно признаться, но в душе я его похоронил: некоторым говорил, что он умер и все вопросы сразу отпадали. Так я сказал и своей девушке, которую не приняла мама. — Почему? — Мама не видела ее рядом со мной. Сказала: «Сынок, я чувствую, что она не твоя судьба. Эта девушка тебя не любит по-настоящему. Вы слишком молоды. Поверь мне, Минсок-а.» Мама была мудрой и хорошо разбиралась в людях. Ведь в конце концов она оказалась права: та девушка не могла смириться со многими вещами в моей жизни. Она считала, что нужно доверять друг другу все секреты, а я не мог открыться. Мы расстались. Представь, через некоторое время, когда я только вернулся со службы, по улице мне навстречу шла девушка. Она беззаботно говорила по телефону, смеялась. Она излучала столько света и тепла, которого мне не хватало долгое время. Я, как дурак, пошел вслед за ней в какой-то бар, смотрел на нее, как любопытный зверек. ДоРе, милая, ты помнишь этот день? Я еще загадал тебе загадку. — Конечно, — она прижала колени к груди. — Не каждый день на тебя смотрит человек в военной форме, который стоит у барной стойки и ничего не заказывает, а в итоге спрашивает ответ на загадку. Кстати, откуда ты узнал, что я люблю их? И как я могу забыть этот день, если не каждому парню я могу дать номер телефона и позволить проводить меня до дома в первый же день? — Я рад, что ты вспоминаешь об этом с улыбкой. Но я вернусь к рассказу. Когда отпуск подошел к концу, — продолжал Минсок, — я рассказал своей маме о тебе. — И что сказала твоя мама? — Она… сказала, что ты похожа на одуванчик, — Минсок улыбнулся. — На фотографии ты была в темно-зеленом платье с блондинистыми волосами. Даже имя твое созвучно. Мин ДоРе и «миндыле». Я тогда очень удивился такому совпадению. Мама любила спрашивать о тебе. Говорила, что потом превратит тебя в настоящую хозяйку, когда ты выйдешь за меня замуж… — Я помню, как она ласково держала меня за руки и благодарила бога за то, что у нее будет такая дочь, — ДоРе не скрывала свои слезы. — Мама не дожила до нашей свадьбы один год. Я пришел навестить ее, — голос Минсока стал металлическим оттого, что он пытался подавить нахлынувшие чувства. — Вместо звука шипения масла, на котором она готовила к моему приходу мясо, стояла тишина. Вместо жара духовки была пугающая прохлада. Я увидел ее в кресле-качалке. Издалека выглядело все как безмятежный сон, но она заснула навсегда. В руках она держала вот это, — Минсок показал дневник. — Прошло уже три года, а я так и не смог ни прочесть этот дневник, ни положить к ней на могилу. Сам не знаю, почему… — Минсок-а, зато я знаю, — ДоРе обняла его со спины, чтобы он не смог увидеть ее печальные глаза. — Ты говоришь, что не чувствуешь связи со своими родителями, но весь свой рассказ ты называл их мамой и папой, а не по имени. Ты не видел, но твои губы улыбались, когда ты вспоминал о воскресных утрах. Ты не уважал этих людей, а любил всем сердцем. Даже сейчас любишь. И маму, и отца. Не пытайся это отрицать. Ты не можешь положить дневник на мамину могилу, потому что до сих пор не простился с ней. Наверное ты мечтаешь о том, чтобы мы ездили к ней на выходных, мама бы нянчила нашего сына, параллельно она бы учила меня хозяйским хитростям, а тебя бы отчитала за то, что ты слишком много работаешь. Минсок-а, я даже и не догадывалась, что тебе пришлось пережить нечто подобное. Но ты же сам сказал, что она сейчас в лучшем мире и наблюдает оттуда за нами. Пусть она не может быть здесь с нами, зато мама останется в твоих воспоминаниях, на фотографиях, главное в твоем и моем сердце. Точно так же и с папой. Я никогда не говорила тебе этого, но частичка мамы осталась и в нашем сыне. У нас с тобой не получалось завести детей целый год, хотя анализы были хорошими. Я уже почти отчаялась. А сейчас этот малыш — подарок с небес для меня в прямом смысле. И не забывай: мои родители и твои родители тоже. Папа рад, что свою жизнь я связала с таким ответственным и хорошим человеком, а мама благодарит небеса за то, что я живу с любимым человеком, который души не чает во мне. И главное, я тебя люблю. Минсок с благодарностью посмотрел на свою жену. Ему хотелось сказать так много, но слова выскальзывали из его мыслей серебряной рыбкой. Поэтому он просто обнял ее. — Все хорошо, Минсок-а. Ничего не говори. И еще я хочу пойти вместе с тобой к маме. — Хорошо. — Ты так и не прочтешь ее дневник? Минсок взглянул на черную обложку, открыл первую страницу и отдал жене: — Прочитай ты, я не могу. Мне кажется, будь мама жива, она бы рассказала об этом тебе, а не мне. — Хорошо.       ДоРе подошла к окну и открыла дневник.

***

      «Прошло только три дня с командировки моего мужа, а я уже так скучаю по нему, будто прошел целый год. Мне жаль, что новая страница в дневнике начнется с грустного. У нас с Бэкхеном не может быть детей. Чертовы генетики поставили диагноз, который я не могу прочитать и разобрать, но одно мне объяснили: дети могут появится только в том случае, если у каждого из нас появится другая половинка, тогда не будет нестыковки в генах и т.д. Почему жизнь так несправедлива? Почему врачи не понимают, что это абсурд?! Я не могу без Бэкхена… Но если он вдруг захочет разойтись, я отпущу его. Я знаю, что для него важны дети, и я хочу видеть его счастливым. Но мне так горько думать об этом. Бэкхен еще не знает об этой новости, так что понятия не имею, какая будет реакция. Если мы вдруг разойдемся, я не смогу жить с кем-то с другим. Никто не сможет обнимать меня так нежно, прижимая к груди и целуя макушку. Потом лоб и щеки. Спускаясь к шее и груди. Никто не сможет касаться моей спины и бедер, будто играя на пианино. Только поцелуи Бэкхена так горячи, что кожа в тех местах краснеет до бела. Только его я хочу ласкать по ночам, касаясь голой грудью и играясь с растрепавшимися черными волосами. Я люблю только Бэкхена и не смогу разлюбить…

***

      Я показала ему заключение генетиков. Держалась изо всех сил, чтобы не наговорить чуши. Все проходило будто в медленной съемке… Бэк прочитал до конца, скомкал бумажку и швырнул в стенку. Я боялась, что он разозлился. Но к моему удивлению, Бён Бэкхен подбежал ко мне и стал успокаивать: „Любимая, не обращай внимания на эти слова. Я обещал, что буду с тобой до самой смерти, и я сдержу слово. Мне плевать, на то, что мы не подходим друг другу генетически, но ведь мы с тобой одно целое! Забудь все эти слова. Я люблю тебя. Слышишь? И никому тебя не отдам.“ Я плакала навзрыд впервые за свои двадцать шесть лет. Что-то мямлила, била Бэкхена, размазывала слезы. Пока Бэк не сказал самую шокирующую вещь. „Давай усыновим малыша?“ В эти выходные мы пойдем в детский дом. И раз Бэкхен уверен в этом решении, то и я полностью за.

***

      Прошел год с того момента, как мы взяли Минсока из дома малютки. На наши с Бэкхеном плечи взвалилась куча забот. Но это того стоит! Я стала мамой, а Бэкхен папой. Так приятно слышать по утрам детский смех, видеть, как малыш развивается; как он кушает и агукает от удовольствия; как Минсок успокаивается, когда ты его берешь на руки. А Бэкхен… Таким взрослым я его еще никогда не видела: сам кормит его, меняет подгузники, качает Минсока на руках и поет колыбельные. Я бы вечно смотрела за тем, как они играют вместе, разложив игрушки на ковре. Сейчас Минсоку год и три месяца. Он очень спокойный и умный ребенок, я это чувствую. Его настоящие родители погибли в аварии, а Минсок остался жив. Это какое-то чудо. Когда я первый раз увидела его, лежащим в люльке, почувствовала, что это тот самый ребенок, который ждет нас. Я не ошиблась. Минсок — наш с Бэкхеном сын и ничей другой. Мы вырастим из этого малыша отличного человека. Помоги нам, Господь.

***

      Нам говорят, что надо получать от жизни удовольствие. Но возможно ли это, когда вокруг столько лживых и алчных людей? Они лицемерны, не знают о бескорыстии и жалости к ближнему. Прощая пренебрежение к себе, ты даешь им возможность вытирать об тебя ноги, словно о грязную тряпку без гордости и достоинства. Отвечая руганью на ругань, не сделаешь ничего: они слишком сильны, чтобы бороться с ними в одиночку. Да, я теперь одиночка. Бэкхен ушел пять лет назад. Неизвестно куда, зачем, с кем. Все эти годы я старалась его найти: обзвонила все морги, полицейские участки, развешала объявления по всему городу и позвонила всем своим заграничным друзьям. Пять лет — это долгий срок. Я истратила свои силы, но ведь их надо сохранить для Минсока. Не успею я оглянуться, как он пойдет в университет. Сейчас я нужнее своему сыну, который не должен себя чувствовать брошенным. Ведь ему уже приходилось с этим сталкиваться. Прости меня, Бэкхен-а, но я больше не могу искать тебя. Для тебя дверь в мой дом всегда открыта, и я жду тебя. Но в этом доме сейчас растет мальчик, который ни в чем не виноват. Пойми меня…

***

      Мой маленький Минсок женится, я вижу и чувствую это. Одуванчик Мин ДоРе любит его всем сердцем, так что я могу спокойно уйти из этого мира, зная, что мой сын в надежных руках. Да, я обрела душевный покой. Благодаря моему сыну, я могу не переживать о проблемах: он ведь теперь защитник семьи. Смирившись с уходом Бэкхена из своей жизни, я скинула камни со своего сердца. Теперь я стала проще относиться к жизни, лучше разбираться в людях и наслаждаться моментами рядом с сыном и его будущей невестой. Они приезжают ко мне на выходных, скрашивают мою скучную жизнь. Недавно, когда я увидела их снова, нахлынули воспоминания о моей юности. Столько лет они не бередили затянувшиеся раны, а сейчас снова я чувствую, как щиплет глаза от слез боли. Странно, правда? Этим утром я вспомнила все: первую встречу с Бэкхеном, наши прогулки около фонтана, несмелые поцелуи, его голос, напевающий баллады… Я скучаю по нему: по его растянутой заразной улыбке, озорным шуткам, дьявольски веселым глазам, бегающим из стороны в сторону; его недовольному бурчанию ранним утром и тихому сопению; пению в ванной, в зале, на кухне, в спальне; по тому, как он называл меня ангелом… Бён Бэкхен, я все еще люблю…»

***

      Глаза ДоРе дочитали последнюю строчку, которую уже никто не закончит. Еле сдерживая себя от плача, она захлопнула дневник и отвернулась от мужа к окну. — Милая, что-то не так? Что там написано? — Минсок хотел обнять ее и успокоить, но ему не удалось. — Все хорошо. Мне кажется, малыш проснулся. Я проверю его. Не читай дневник, — она выбежала прочь из кухни в детскую, где смогла наедине с собой вылить все слезы.

***

— Милая, уверена, что хочешь пойти? На тебе лица нет. Может останешься? — Минсок застегивал ей молнию на черном платье. — Все в порядке. Я обязана пойти на ее поминки. Тем более мои родители уже пришли посмотреть за внуком. — ДоРе завязывала галстук на шее мужа и поправляла воротник. — Ты никому ничем не обязана, ДоРе-я. — Но я хочу. Мы вместе пойдем и вернем ее дневник, — сказала она, слабо улыбнувшись. — Пора выходить.       Они сели в машину, а ДоРе продолжала крепко держать дневник в черном переплете. Что-то не давало ей покоя, сердце ударялось об грудную клетку, готовое поломать кости. Спустя несколько минут они уже были на месте, время для ДоРе летело незаметно. Все мысли были только о маме Минсока и ее последних минутах жизни. — Милая, мы приехали, — Минсок взял ее за руку.       Проходя мимо мраморных черных плит, у ДоРе подкашивались ноги. Она сильнее прижимала к груди дневник, а другой рукой держала Минсока за локоть. — Это мамина могила. Ли ХиДжин. — Минсок наклонился, протер пыль рукой надгробие и положил цветы. — О, а чей это букет?       На плите лежали сухие орхидеи в зеленой обертке. Минсок с интересом их покрутил в руках, а потом положил их обратно: — Наверное это ее подруги положили. ДоРе-я, пойдем? — Да, но вначале я верну это.       Мин опустилась на колени, положила дневник на могилу и ближе подвинула орхидеи к своим цветам. Незаметно для мужа она вытащила бумажку из букета в зеленой обертке, которую увидела еще вначале, и положила ее в карман. Поклонившись, они направились обратно к машине. ДоРе села назад, сказав про слабость в теле. Она спряталась за сидением мужа, чтобы он не мог увидеть в зеркале, что она делает.       Достав ту записку, она округлила глаза от ужаса.       «Моему ангелу. Если я скажу тысячу раз „прости“, то не смогу загладить и тысячной доли своей вины перед тобой. Уже слишком поздно. Меня не было столько лет рядом с тобой и Минсоком. Но я ушел не по своей воле. Спустя столько лет уже не имеет значения зачем я ушел. Но я хочу, чтобы ты знала, что эти года я любил тебя и продолжаю любить сильнее, чем прежде. К сожалению, а может быть, и к счастью, я не смогу сказать эти слова тебе, посмотрев тебе в глаза и сильно обняв. Я не знаю, где сейчас наш мальчик Минсок. Да и ему не стоит знать, где я сейчас. Надеюсь, что у него все хорошо и замечательно. Хотя я уверен, что так оно и есть. Мне бы хотелось тайком посмотреть, каким он вырос, послушать его голос. Только это все мечты, которых я не заслуживаю. Мой ангел, я соскучился… Я чувствую, что скоро отправлюсь к тебе. Надеюсь, ты смотришь на меня оттуда и улыбаешься. Все будет хорошо, обещаю тебе. Поверь мне в этот раз. Люблю тебя. Твой Бён Бэкхен.»       Спрятав записку в сумку, ДоРе еле сдерживала эмоции. Нет, это были не слезы, а шок и смятение. Она даже не представляла, что делать дальше. Сказать Минсоку страшную правду и снова выбить почву из-под ног? Или промолчать и самой забыть об этом? — ДоРе-я, ты в порядке? — Да, просто это утро было немного… другим. Минсок, а что ты можешь рассказать мне про своего отца? — К сожалению, ничего веселого. Я навел справки и узнал, что папа какое-то время выплачивал долг, работая на кредиторов. Потом бежал в Китай, потому что тех ростовщиков накрыли. За границей ему поставили диагноз пневмонии. Были осложнения, мало денег и времени, ужасные условия для житья. Все это не способствовало его выздоровлению. Буквально на днях я узнал, что он умер, прилетев обратно в Корею, отсюда и мое плохое настроение. Я не знаю, где его могила, но обязательно найду ее, — Минсок остановил машину, чтобы перевести дух. — Я никогда не говорил маме, что начал поиски отца. Ты ведь понимаешь почему? — Конечно. Иногда лучше промолчать, чтобы не ранить человека, — ДоРе прижалась головой к водительскому креслу, обнимая одной рукой Минсока.       Да, ДоРе полюбила этого мужчину, поэтому она остро ощущала его боль и страдания, понимала, как тяжело ему вспоминать о семье. Да, она его любит, потому что такого мужчины ей не найти, потому что он — одна большая загадка, у которой нет одного решения; потому что он нуждается в ней, как зима в снегу, как цветы в солнце, как музыка в нотах. Да, она будет его любить всегда, пройдет вместе с ним все невзгоды, поделится с ним своим светом и теплом. Она обязательно расскажет Минсоку об отце, поможет справится с этим несчастьем, заменить горечь потери на сладкое счастье. Ведь ДоРе должна это сделать, потому что она его жена, потому что она его одуванчик, который унесет печаль Минсока своими пушинками в небо. — Минсок-а, подожди. Мне надо кое-что отдать тебе, — она протягивала ему записку из букета орхидей.       «Ты помог мне повзрослеть и узнать, какая я особенная. Спасибо. Теперь я помогу тебе снять эти камни с души и понять, как же ты дорог мне. Минсок-а, я люблю тебя.»