Однажды, мама

…Мы зачастую склонны грешить на несовершенство памяти человеческой, на то, с какою фанатичной избирательностью присваивает она и бережно хранит обрывки самых бесполезных воспоминаний: случайные разговоры, куплеты бесталанных песен позабытых бардов, названия трактиров, унылые фасады нищих деревень. Мы проклинаем изуверскую небрежность, с которой бросается она моментами, дорогими нашему сердцу. И если и есть более скверная расточительность, чем прожигание состояния, безмерным напряжением добытого отцами нашими, то безо всякого сомнения смею заверить, что сей порок – мотовство воспоминай значимых, порою важнейших. Черты покойной матушки своей лорд Бейлиш вспомнить не мог, хотя бы и видел ее чаще отца, который, будучи наймитом и желая улучшить чалый быт семейства, беспрестанно странствовал по землям, объятым битвами и грабежом. Он свыкся было с мыслью, что образ ее утрачен им навеки, и принял сие как печальную, но неизбежную данность, о которой, что разумеется само собой, лучше и не задумываться вовсе. Но иногда, улучив мгновенье среди насущных дум и вглядываясь в даль морскую, заливающуюся смехом лазурных искр, лорд Бейлиш видел чистейшие голубые блики, готовые было вернуть всю яркость и полному утраченных моментов; иль посреди бушующих златых полей пшеницы мелькал оттенок родной и теплый, дразнил воспоминанием, вырванным из заброшенных шахт его памяти, и растворялся среди колосьев. Тогда он закрывал глаза, и на матовой фланели век нет-нет, да проступал изящный силуэт головки, склоненной над пяльцами; фантомную мягкость подола ощущал он щекой, и руки матери, сильные, утомленные трудом, как и прежде мягко пробегали по его затылку, остриженному коротко и неровно. Имя ее – будто бы нитка бус, где каждый звук, подобно жемчужине, тяготеет к другому, сливается с ним, и обретает звучание гармоничное и ласковое. Алейна. Отец произносил его с оттяжкой, удваивая плавное «л», как может произнести только браавосиец, и с надрывною хрипотцой, какая сопутствует тем, кто обречен всю жизнь свою провести в борьбе с холодными прибрежными ветрами. Ал-лейна. Всякий раз, покидая Персты, отец брал сына за руку, они брели так к морю, медленно, молча, охваченные оба одним и тем же вопросом. Грязная и пахнущая дурно полоса тины тянулась вдоль берега, и волны, набегая на камни, точно отшатывались от нее и удалялись прочь. Отец зачерпывал влажную гальку – полную руку гальки, - но оставлял в ладони только камушки ровные и плоские. Он швырял их в море, провожая взглядом, и бормотал: – Тина пахнет рыбой… Как думаешь, Петир, тина пахнет рыбой, или рыба пахнет тиной? Петиру казалось, что все пахнет рыбой, пахнет солью и овечьим пометом. Минуют годы, и по прошествии их, он вдруг осознает, что за этим вопросом, лишенным хоть мало-мальски внятного смысла, скрывался вопрос другой, в сто крат более важный, более страшный, и оттого ни разу не произнесенный вслух. «Как думаешь, сынок, я вернусь?» - слышал Петир, но лишь подхватывал камень, и, подражая отцу, отправлял его в море. – Чем пахнет тина? Прислушиваясь к чувству, еще не успевшему стать тревогой, но уже беспокойно покалывающему в переносье, он понял, что люди, в пугающем своем большинстве, не часто могут произнести желаемое, и за словами рутинными порою таятся подлинные слова. Он овладеет этим в совершенстве – искусством высвобождать зерна истинных стремлений из плевел слов. – Однажды удача улыбнется мне, вот увидишь, – так заверял отец, вороша мысом сапога разбросанный по полу тростник. Алейна бледно улыбалась ему в ответ. Петир не помнил ее улыбки, но, закрывая глаза, он видел руку, что тянет грубую нить, видел палец в скругленном наперстке, и отцовскую рубаху на ее коленях, застиранную до дыр. Она проводила ладонью по складкам, разглаживая их, и снова вонзала иглу в обветшавшую ткань. – Однажды удача улыбнется мне, и мы будем жить в замке, - настаивал отец, как будто не замечая, что жена его, жена лорда, выполняет работу служанки. – Однажды удача улыбнется мне, и я привезу тебе самое красивое платье, такое, как носит сама королева… – он отворачивался, когда Алейна, стыдясь болезни, прикрывала рот, отхаркивалась кровью в платок. Отец никогда не махал им , прижавшимся друг к другу на причале, с отбывающего корабля, никогда не кричал напоследок; он растворялся в утреннем тумане, в соленой влаге, застлавшей глаза. – Быть может, рыба пахнет тиной, как думаешь, Петир? Пустая пристань даровала десятки вопросов – загадок для его ума, ответы же ложились грузом на мальчишеские плечи, и он возвращался домой, как будто горбясь под тяжестью их. Мать шествовала следом, чуть позади; шуршали камешки под ее ногами, мелькал подол парадного платья, пышного, примятого у рюш. Как всякий мальчишка, оставшись за отца, он подражал его заботе: расхаживал, пиная россыпь тростника, и беспрестанно повторял отцовские заветы. – Однажды удача улыбнется батюшке, вот увидишь. Мать улыбалась, опуская руки на ветошь, локоны пшеничного оттенка лились на плечи, на щеки ее. Так личико становилось меньше, за бахромою прядей меркли его черты, и, истончаясь, стирались из памяти. – Однажды он привезет тебе самое красивое платье, такое, как носит королева… Она откладывала в сторону заплату, тянула к сыну руки, крепкие, усыпанные бледными веснушками, и маленький Петир обнимал ее, прижавшись к подолу щекой. Он поднимал голову; глаза ее, лучистые, вобравшие море, дрожали от слез. Она пугливо прятала платок, чтобы сын не увидел кровь. Эти глаза, да бледные веснушки, да мягкие колосья прядей – вот все, что сохранила транжира-память в тайниках своих. – Однажды удача улыбнется отцу, и мы будем жить в замке. Однажды, мама… На этот раз Петир встречал отца один.