Однажды, мама

Рог возвестил о приближении рыцаря, но возвестил неуверенно, будто бы усомнившись, движется ли к воротам всадник, или и человек, закованный в доспехи, и вышагивающий по каменистой дороге конь – лишь досадный, но позволительный обман зрения в окутавших долину сумерках. Лязгнули цепи, поднимая решетку ворот, та потянулась вверх грузно, и с погнутых штырей ее посыпались комья земли. Скудный свет, дарованный редкими факелами, вырывал из потемок строения, наседающие друг на друга в тесноте двора. Глаза уставали, слезились так, что всаднице хотелось сжать кулаки, да крепко растереть ими веки. – Я поклялась разыскать старшую дочь Эддарда Старка и защищать ее, если потребуется, – отчеканила она в ответ на расспросы, чуть вскидывая подбородок в неуместной браваде. Она назвалась Бриенной из Тарта, обнаружив детские нотки, рвущиеся сквозь низкую хрипотцу ее голоса, и окружающие снисходительно улыбнулись, словно представление было излишне – Тартскую деву непросто с кем-либо спутать. Она хотела откинуть забрало, но сталь зацепилась за сталь, Бриенна отвлеклась, выворачивая переклинивший шарнир; лошадь под ней смущенно отвернулась, словно понимая всю неловкость положения. – Ба! Вот ведь незадача… Нету Старков-то у нас, – ожидаемый ответ, обидные улыбки и пожелание счастливого пути, преисполненное беззлобной иронии – вот и все, чем были встречены ее слова. Один из встречавших, тот, что был пониже ростом и худощав, и чью болезненную бледность так некстати подчеркивал темнеющий в сумерках лисий воротник, терпеливо сложил руки на груди, ожидая, что дама закончит возиться со шлемом, и он узнает, наконец, столь ли она уродлива, сколь и глупа. В последнем он убедился тотчас; вне всякого сомнения, она не умнее курицы, раз не успев даже спешится, объявляет цель своего визита, как королевский глашатай – смертный приговор. Шарнир поддался; помятое переносье шлема, скрашенное грубым орнаментом, делило лицо Бриенны пополам – высокий лоб, скулы, едва наметившиеся на широком и плоском лице, обсыпанные веснушками до смешного неравномерно: казалось, что на правой щеке их собралось больше, чем на левой. Петир Бейлиш взглянул ей в глаза, и подумал, что Неведомый, пожалуй, излишне расточителен - глаза цвета смеющегося моря, того самого моря, что, роняя блики, подбегало волнами к самому подножью крохотной башенки на самом крохотном из Перстов, глаза, напомнившие ему о матушке, достались такой неказистой бабе. Стальные пластины заслонили щеки, изломанный нос, широкий и бесформенный, едва приоткрывали оттопыренную нижнюю губу. Из-под черненой стали выбились пряди, пшеничные, того неуловимого оттенка, какой обретают переспелые колосья, когда весь простор от края до края объят их беспокойными волнами. Оттенок этот в который раз вызволил из катакомб памяти образы теплые и близкие, образы, что вновь заставили Мизинца улыбнуться одной из тех улыбок, что зародившись в уголках губ, поднимаются выше и выше, чтобы рассыпаться искрами в серо-зеленых глазах. Неведомый, должно быть, еще и чертовски глуп. – Отсутствие Старков вовсе не означает, что мы вам не рады, миледи, – произнес он, и девушка силилась понять, учтив ли с ней человек, которого она привыкла считать мерзавцем или в голосе его сквозит издевка. – В замке сегодня пиршество в честь предстоящего турнира, и я почту за честь, если вы скрасите его своим присутствием. Вам подготовят комнату, а завтра вы сможете возобновить поиски Сансы Старк. Если вам будет приятно, я познакомлю вас со свой дочерью, Алейной… Свет многочисленных канделябров, усеянных танцующими огоньками, наполнил залу оранжевой дымкой. Столы уже были сдвинуты, и убранство их, вначале статное и обильное, давно пришло в неприглядный вид, когда Бриенна из Тарта покинула отведенные ей покои, и, пробираясь среди гостей, искала себе место, наименее приметное – подальше от звона кубков, от звонкого смеха танцующих пар, от опьяненных брагой и музыкой глаз. Она освободилась из плена лат, оставшись в легком дублете, украшенном десятком ремешков, большей частью своей бутафорских, и в серых бриджах, широких не по размеру и растянутых в коленях. Бриенна ежилась, перехватывая взгляды гостей, сутулилась, отчего движения ее становились еще грубее, грудь – меньше, а руки казались длинными, как у диковинных животных, что водятся на Летних Островах. Рыцари глазели на нее исподтишка; давя улыбки, шушукались дамы, Бриенне становилось дурно от неотступной мысли, что все эти взгляды обращены на нее, все смешки – смешки над ней. Изящная дама в почтенном возрасте кивнула в ее сторону, и улыбнулась рыцарю, чей герб украшали причудливые красные сани. Бриенна поежилась, принимая кивок как удар, но обернулась в надежде, что жест этот указывал на кого-то другого, быть может, более смешного, чем она сама. – Прошу прощенья, милая леди, если посмел вас напугать… Когда лорд Бейлиш обратился к ней, она ссутулилась сильнее, втянула голову в плечи: Мизинец был ниже большинства мужчин, присутствующих в зале, и она возвышалась над ним на полторы головы. – Вы н-ничуть не напугали меня… простите. – За что же? – уголки его губ приподнялись, но их легкая дрожь так и не стала улыбкой. Гостья не нашла, что ответить. Нерешительным жестом оправляла она пряди, льнущие к лицу, ловила их пальцами и прятала за ушами. – А вот и моя дочь, – лорд Бейлиш указал на девушку, что, поглаживая указательным пальцем ножку бокала, улыбалась белокурому юнцу. – Она красавица, милорд. Но ведь вы… – Алейна рождена вне брака. Бриенна смутилась, и на щеках ее проступили пятна румянца, ровные, как два наливных яблока. – …А между тем, – продолжал Бейлиш, провожая даму к дальним столам, где служки сменили блюда, и каплуны опять поблескивали жиром, а лебеди в миндальном молоке еще не были тронуты, – где вы намерены искать Сансу Старк? Он подмигнул дочери, ответившей отцу улыбкой, и снова взглянул на Бриенну. Та отвечала медленно, вполголоса, и паузы неприятные, словно рытвины на дороге, возникали среди ее слов. Взгляды, то скользящие искоса, то бьющие прямо были смешны, а речи о долге, тягучие, как воскресная проповедь септона, нагоняли скуку. Шальная мысль, что все измышления о чести и доблести звучат одинаково, словно, переходя из уст в уста, они откладываются бездумно, не пробуждая разум, показалась Мизинцу забавной. Тогда их можно приравнять к щебетанию модниц о платьях – не все ли равно, какую мысленную жвачку наминает отвыкший от усилий ум. У узкой лавки, не занятой никем, Бриенна пошатнулась и отперлась на стол, задев серебреное блюдо, то покатилось, мелко дребезжа на высокой ноте. – Душно здесь… – Я соглашусь, миледи. Позвольте проводить вас на воздух. Шел дождь, и в темных лужах во дворе рыжела взбаламученная грязь. Усталый сквайр тащился через двор, пошатываясь под тяжестью доспехов, обтянутых промокшей мешковиной. Он с грохотом уронил их в грязь и, виновато оглянувшись на лорда, принялся собирать перепачканные поручи. Псарня затрещала лаем разбуженной своры, в хоре собачьих глоток как молот по наковальне ухал бас вожака, раскатистый, исполненный чувства собственного достоинства. – Мне говорили, что на вас клейма ставить негде, – обронила Бриенна вдруг, осев на сваленные бревна, – и что чести в вас ни на грош… – Возможно, так полагают те, кто измеряют честь грошами, – лорд знал, что ей понравится ответ. Бриенна замолчала, отщипывая от неотесанного полена волокна засохшей коры, лорд Бейлиш не ждал, что она что-то скажет. Что стоят суждения и споры, если завтра на рассвете она уедет, и увезет с собою море, что плещется в радужках глаз, увезет пшеничные колосья волос, и малый едва ощутимый шанс, что опустив веки, он снова увидит лицо той, что, казалась, забыл безвозвратно. Бриенна покручивала бутафорский ремешок дублета, несущий массивную медную пряжку, то заворачивая в спираль, то отпуская. Истершийся в боях, он лопнул, и та, сорвавшись, упала к его ногам. Петир наклонился, чтобы поднять ее, и леди Бриенна потянулась следом… Губы ее были теплые, капли дождя на них – ледяные; удивление помешало ему насладиться контрастом. Он не закрыл глаза, чтобы снова увидеть мучительную лучистую голубизну, исчезающую под веками, пшеничный локон, упавший к виску, созвездья веснушек. – Пойдем, – лорд стиснул ее рукав, и она не отдернула руку. Вязкая слюна, горчащая, как после обильной трапезы, комком застревала в горле, когда он вел ее за собой – через двор, через низкие арки ворот, по узкой лестнице, капризно изогнувшейся винтом в сумрачные покои, сохранившие запах мяты и розмарина и душное тепло давно потухшего очага. Он погасил лампады, оставив только одну, и комната стала теснее, словно сблизив их друг с другом, столкнув лицом к лицу. Негнущиеся пальцы искали крючки камзола, соскальзывали, болезненно зацеплялись ногтями. – Сядь… нет, сюда, – Бриенна села на простыни, свела колени, лицо ее белело в темноте неподвижной маской цвета серого воска. Бесстрашная на поле брани, испуганная на краешке постели, она вновь вызывала улыбку. – Я сама, – проговорила она низким осипшим голосом, когда лорд потянулся к ремешкам ее дублета. Петир рассеяно кивнул в ответ. Ошибается тот, кто не нашел в ней женских черт, не нашел кротости, трепетности, внутренней хрупкости под броней стальных доспехов; ее женственность, как ежевичное вино в безобразном щербатом кувшине – казалась неуместной даже ей самой. В бледном теле, крупном и сильном, но дрожащим под ним в холодной белизне батиста, и им, Мизинцем, Пересмешником, лордом Перстов, было что-то ошеломительно несоединимое. Он замер над ней, стройный, узкий в плечах, узкий в бедрах, и посмотрел на себя, словно видел впервые: – Не похож на рыцаря? – Похожи… – она потянулась к шраму, будто тот мог поручиться за ее ответ, но чуть коснувшись, отдернула руку. – Верность Кейтилин Талли роднит нас, не правда ли? Бриенна не стала его поправлять. Губы лорда коснулись ее губ, дыхание перехватило, мурашки пронеслись по телу, стянули кожу на шее, на нижней стороне бедра, на ореолах крохотных сосков и улеглись, чтоб встрепенуться снова, от чутких прикосновений пальцев, от неразборчивых слов, щекочущего дыхания. Стыдясь незаслуженных ласк, она боялась шевельнуться, дышала глубоко, со всхлипами, словно воздух был тяжел и густ, и его приходилось с усилием втягивать в грудь. Бриенна вскрикнула от секундной боли, и сжалась, ощутив мужчину внутри себя. Крепкая снаружи, мускулистая внутри, тугая, горячая, она сжималась в такт движениям его плоти, сама не понимая, какое наслаждение способна дарить. Он вспомнил о Золотой Империи Йи Ти, где девушки носят в лоне нефритовые яйца, пока не научатся держать их, вращать, выталкивать с силой… Минутный спазм, мучительный и сладкий, сковал его и схлынул, оставшись каплями пота во впалых висках, неровным дыханием, и легкой дрожью, подобной той, что порождает шелк, коснувшись кожи. Его семя скопилось лужицей на животе Бриенны, стекало по плотному боку, расплывалось на простыне сероватыми пятнами. Плоть не успела опасть, и серебристая паутинка тянулась, дрожа, от розовой головки, блестящей в мраморе кровянистых прожилок, к бедру тартской леди. Собственное тело казалось Петиру Бейлишу грузным, он ощущал его тяжесть, протяженность – от макушки до налившихся свинцом ступней. Кружилась голова; Мизинец закрывал глаза, и ему казалось, что кровать – это плот, подхваченным волнами, прозрачными, искрящимися синевой, как глаза Бриенны, как глаза той, что… Кровь шумела в ушах, и ее вкрадчивый рокот то нарастал до рева, то падал и становился шепотом – шепотом колосьев, золотых, переливчатых, склоняемых ветром. *** Перистые облачка разметались кружевом по предрассветному небу, темнеющему над головой и бледному у виднокрая. Земля дышала свежестью прошедшего дождя, в корке рыхлого снега чернели проталины, по-осеннему обманчивые, дразнящие ложной надеждой на скорое лето. Всхрапывали кони, недовольные сыростью, прикрывали глаза от тонких косых лучей чуть показавшегося солнца. Бриенна сидела на камне, приткнувшемся у самых ворот, вдруг вспомнив северный обычай, не отпускавший в странствие тех, кто не присел у дороги и не задумался о тяготах грядущих. Она смотрела под ноги, стыдясь миновавшей ночи, и кожа ее еще помнила горячую близость тел и ритм движений мужской плоти. Лорд поднял ее голову, касаясь подбородка, и было что-то невыразимо чувственное в изгибе его большого пальца, прижатого к щеке, и линии висков, и в том, как колышет ветер каштановые прядки над бледным лбом. – Ступай, – пробормотал Мизинец, и ему показалось, что грусть разочарования застыла тенью на этом рябом некрасивом лице, – исполни клятву. Ради Кейтилин, ради женщины, которую я никогда не смогу разлюбить, найди ее дочь. Найди Сансу Старк.