Novus ordo seclorum

Знобило. Улыбка растворилась в напряженном молчании, стоило тяжелой двери закрыться и с палочки сорвалось запечатывающее заклинание, укрывая комнату пологом тишины. Хоть немного приватности в проклятом муравейнике. Сквозь поросшее плющом витражное окно пробивался свет. Линялый и серый, брызжущий скорее вопреки свинцовой громаде нависающих туч, готовых прорваться вниз ледяными каплями дождевой воды. Солнце здесь было такое же стылое, даром что летнее, алчно хранившее крупицы тепла при себе. Если бы он только мог — свился бы кольцами на полыхающих углях камина, согрел бы в жалящем пламени холодный мрамор своей кожи. Но человек, — размышлял он, разглядывая бледность правильных черт лица в зеркальном отражении, — досадно несовершенен и до прискорбия уязвим. Огонь поглотит его, обуглит кожу до чернеющих костей, оставит раны, такие глубокие, что никакая исцеляющая магия не справится. Он помнил. Лондон пылал под бомбами прошлым летом, как раз когда он вызвался помочь миссис Коул и отправился за медикаментами. Его удивительное везение получать лекарства всякий раз, когда другим они не доставались, играло ему на руку. Он ушел, желая убраться подальше от насквозь прогнивших стен проклятого приюта, чтобы оказаться в настоящем аду. Закрывая глаза он видел эти опаленные тела и чувствовал ни с чем не сравнимый смрад, что забивал дыхание сквозь столбы пыли. Интересно, что несмотря на регулярные бомбардировки, болван Диппет так и не подписал ему разрешения остаться здесь на лето, и это невероятно злило. Ведь детишки волшебников были под надежной защитой. Магия скрывала их жилища, оберегая от надвигающейся с неба смерти. При этом взрослые скрывались в замке подобно крысам, а ведь только он имел законные основания находиться в Хогвартсе. По праву рождения. Вместо этого проклятый сброд шатался по коридорам так, словно вековые волшебные своды замка, пропитанные магией его предка принадлежали этому нескончаемому скопищу отребья: полукровкам, монстрам, выходцам из маггловской черни. А еще этим глуповатым богачам, считавшим себя выше кого бы то ни было, этим гнусным родовитым выродкам. Они все были здесь грязью, пылью на его вечных владениях. Только он имел истинное право находиться здесь без всяких никчемных разрешений. Как жаль, что сейчас он не может уничтожить их всех, оставив лишь горстку избранных. Тех немногих достойных, кто способен оценить великолепие его замыслов. Он саданул кулаками по слепяще-белому фарфору раковины, и всего на миг злоба исказила привычную благообразную надменность, выпуская наружу скопившееся напряжение. — Откройся, — шелест его шепота разнесся по туалетной комнате, отдаваясь гулким эхом от мощеных глазированной плиткой стен. Древний механизм пришел в движение и Том отодвинулся назад, предчувствуя появление василиска. Спустя миг исполинский змей возвышался над юношей, покрытый безукоризненно гладкой чешуей. Взгляд Тома уперся в зеленоватого цвета шкуру. Рукой он скользнул по гладкой блестящей поверхности, поглаживая ее. Глаза умиротворенно закрылись. Сколько же удовольствия приносила мысль о том, что это прекрасное чудовище принадлежало ему. Готово было защитить его, спасти его, убить ради него. И убивать столько, сколько будет необходимо. Вот только этого недостаточно. Он должен стараться гораздо, несоизмеримо больше. Окружить себя верными соратниками. Погрузиться в глубины магии, чтобы обрести истинное могущество. Однако, этого не произойдет если его хрупкое тело будет погребено в руинах из-за чертовых магглов. Он часто задышал. — Я начну убивать ради гос-с-сподина, только отдайте прикас-с-с, — прошипело чудовище, ощущая его страх. — Не сейчас. Сейчас нам нужно быть особенно осторожными, — напряженно проговорил Том. — Ты ведь не имеешь дурной привычки ловить добычу у всех на виду? — Я выжидаю… — Как и я. В следующем году мы станем сильнее, тогда я буду готов. Я должен научиться защищать нас обоих. Не затем мой предок оставлял тебя в замке, чтобы я утратил твое бесценное существование по глупости. — Хозяин милос-с-серден. Том нахмурился, недовольно мотнув головой. — Некоторое время меня не будет здесь. Я хочу, чтобы ты наблюдал за Хогвартсом, а в особенности за Альбусом Дамблдором. Хочу знать точно, где он бывает и чем занимается в течение дня. — Я буду с-с-следить, — склонила голову рептилия. — Диппет не желает чтобы я оставался, он изгоняет меня, и я чувствую, здесь не обошлось без проклятого Альбуса. — Как они с-с-смеют! — зашипел василиск, гневно раздуваясь, словно кобра. Ленивый скрежет петель позади них и тяжелый звук упавшего тела заставили Тома застыть. Небрежность. Он ненавидел когда другие ее допускали, и эмоции возобладавшие над ним после разговора с Диппетом тому виной, но он допустил треклятую небрежность, когда не проверил, есть ли здесь кто-то кроме него. Том медленно развернулся, словно пытаясь отсрочить неизбежное, и взглянул на студентку, грузно вывалившуюся из кабинки туалетной комнаты. Ее хрупкое тело лежало на камне, отдавая выцветшим краскам комнаты последние драгоценные крупицы тепла. Он осел на пол, зачарованно глядя на девушку. Было в ней что-то знакомое: щуплая и нескладная, темные волосы забраны в мышиные хвостики, круглые очки в толстой оправе. Нелепая. Как же ее звали… — Хоз-з-зяин подготовил для меня пищ-щ-щу? Голос василиска вывел его из оцепенения, и он помотал головой, думая о своем. Потянувшись к ее руке он ожидал ощутить контраст со змеиной кожей, но вопреки ожиданиям отпрянул, ощутив отвратительное мертвенное окоченение, что поселилось в ее теле еще до того, как взгляд василиска навсегда усмирил ее живое дыхание. Его не должны здесь застигнуть и связать это преступление с ним. Эта мысль отдавала панической тошнотой, так что он зажмурился и сглотнул вязкую слюну. Несколько глубоких вдохов внесли некоторую ясность: сейчас ее смерть кажется случайностью, — размышлял Том, глядя на девчонку. Морра… Милдред… — Ты должен с-с-скрыться, мой друг, — задумчиво протянул Реддл, все перебирая в голове различные имена. Как же ее звали… — Я приду за тобой, и пробужу ото сна, но сейчас уходи и будь осторожен. И не нужно следить за Дамблдором, это будет слишком опасно. — Слушаюс-с-сь, — змей поклонился, и его тело потянулось вниз, скрываясь в тоннеле. Мог ли кто-то заподозрить его в гибели студентки? Дамблдор, естественно. Однако, сейчас его репутации это не грозит. Любой из Вальпургиевых рыцарей при необходимости обеспечит для него безукоризненное алиби. Никто и не заподозрит что он, блестящий студент своего времени, способен на такое… Смерть девчонки будоражила. Василиск прикончил ее своим взглядом как раз, когда Том жаждал справедливости, и вот она восторжествовала. Грязнокровка была повержена. Миртл. Конечно, ее звали Миртл. Слабая, уязвимая, безобидная и бездарная. Ее гибель была до абсурдного бесполезной… Но что если он решится на то, к чему так долго стремился. Создаст свой первый крестраж? Взгляд мазнул по реликвии на его пальце. Так он сможет защититься от гибели среди магглов. У него всегда будет шанс спастись. Что же это, если не поступь судьбы, приведшая его сюда, когда здесь торчала эта девчонка. Ее гибель не станет напрасной, нет, он позаботится о том, чтобы придать смысла ее маленькому никчемному существованию… Том сосредоточился на ощущениях внутри себя. Формула заклинания казалась простой, но обжигала даже мысленно. Предвкушение того, что спустя миг он обессмертит свое существо, вызывало неудержимую волну ликования. Усилием воли он взял под контроль эмоции, рассеяв их над безмятежной поверхностью воображаемого озера. Ментальная магия помогла сконцентрировать силу на заклинании, отрешив его от лишних размышлений. Он уверился в том, что все получится, и стоило сделать лишь первый пасс палочкой, как невыносимая боль резанула нутро добела раскаляя воздух. Поверхность озера треснула, словно зеркало, высвобождая магию, которая беспорядочно забилась внутри. Силы заклинания пронзили его, распиная как муху на спицах. Они саданули по груди и хлынули внутрь, заполняя ее до спазмирующего горько-сладкого удушья. Следующий пасс запульсировал свежей раной, когда острые заточенные клыки вгрызлись в эфемерную сущность внутри него, разрывая пульсирующую жизнью плоть, оставляя кривые чернеющие ожоги на затухшем контуре его страдающей души. Липкая испарина выступила на лбу, и дыхание сбилось, когда слова заклинания сорвались в завершающем жесте, направляя осколок в кольцо. Островерхий камень внутри фамильного перстня начал вращаться, пуская слепящие блики по комнате и ослабевшее истощенное чутье уловило рваные щупальцы смертельной печати, что тянулись к несчастному трепыхающемуся осколку. Он не видел, скорее чувствовал, как неудержимая сила губительного клейма сжимает пойманный фрагмент так, что его настоящее тело запульсировало фантомными спазмами в ответ на болезненные касания артефакта. Слезы хлынули из глаз от ощущения неотвратимой потери, потому что сейчас отколовшийся осколок души превращался в крошку, сминаемый неконтролируемой магической силой, что начала исступленно затягивать его внутрь. Реддл качнулся и упал на колени, ужас захватил все его существо. Камень не впитывал, он уничтожал его душу, этот несчастный многострадальный обрубок его первородной сущности. Казалось, обезумевшая сила неминуемо поглотит его полностью. Кольцо оплавилось прямо на пальцах и металл оставил глубокие болезненные ожоги на коже. Камень взмыл в воздух. Стоило ему поглотить невольное подношение, как его магия взорвалась, выплескивая непреодолимую мощь. Силу, чистую и устрашающую, древнюю, как сам мир. Что-то было за этой силой. Пугающее, необузданное. Оно прорывалось следом. Том чувствовал это, будучи совершенно беззащитным перед лицом грядущего ужаса. Густое облако чернильной тьмы взметнулось вверх и на миг в комнате воцарился непроницаемый мрак. В нем, словно в крохотной вселенной, замерцали золотые песчинки. Их танец кружил вокруг Тома пустынным вихрем, испуская гулкую низкую вибрацию. Казалось, даже стены задрожали, когда он ощутил мощный толчок, отбросивший его в сторону одной из кабинок. Он врезался в открытую дверцу, снеся ее с петель, и ударился о стену. Болезненные вспышки отдавали где-то в лопатках, под ребрами, гудящем затылке, из груди вырвались лишь болезненные сдавленные вздохи. Палочка исчезла где-то во мраке. У него остался лишь всепоглощающий животный ужас и оглушающая тьма, а еще нутро, что ныло от боли после проклятого заклинания. Все закончилось в один миг, когда вспышка молнии очистила пространство от бархатной темноты, являя ему человека. Сперва он подумал: это Дамблдор. На миг ужас сковал его неспособностью двигаться и досадная заминка позволила чужой магии рвануться вперед вмазывая его тело в пол до хруста костей. — Wer bist du? — впечатался в уши грубый немецкий, и сердце Тома пропустило удар. Немцы? В Англии? В Хогвартсе? Этого не может быть, магия школы надежно охраняет учеников от опасности, сюда не мог проникнуть никто из тех, кто способен причинить вред. Стало нечем дышать. Липкий страх окутал разум, заставляя мысли путаться, метаться внутри черепной коробки хаотичными мелкими мошками. Что если они уже здесь? Что если они всегда были здесь, и лишь ждали пока защита школы падет, чтобы уничтожить маленьких волшебников и навсегда стереть магию Англии с лица земли? — Was ist das für ein Ort? — снова спросил незнакомец, оглядываясь по сторонам. Он выглядел безумным. С копной седых растрепанных волос и заплетенной в косу бородой, с жутким шрамом пересекающим щеку уродливой отметиной и пятнами запекшейся крови на латаном жилете, он жадно шарил глазами по туалетной комнате, мертвой маленькой Миртл, самому Тому, будто ища что-то и отпечатывая в памяти каждую маленькую деталь. Том был уверен, что он его убьет. — Was zum Teufel ist das für ein Ort? — громче повторил волшебник, но так и не дождавшись ответа, повернулся к мальчишке и магия чужой палочки врезалась в него жалящим заклинанием, прошивая воспоминания острой иглой. Отчаянный крик эхом отразился от сводчатого потолка и лишь спустя мгновение Том понял, кому он принадлежит. Он до крови закусил язык, усиливая тошноту металлическим вкусом. Получив желаемое, волшебник криво усмехнулся, а затем расхохотался сиплым жутким смехом, в то время как Том мог лишь беззвучно сглатывать, чтобы не наблевать на пол. Никогда еще легилименция не была такой болезненной и жесткой. Том считал, что преуспел в защите от нее. Том ошибался. — Тебе не придется возвращаться в дрянной приют, kleiner Bengel, — все еще посмеиваясь сказал волшебник и отвернулся. Его голос звучал хрипло и сухо, а из-за грубого акцента Том едва мог понять смысл того, что он говорил. — Больше нет. Том намеревался проклясть незнакомца, едва ощутимо шевельнув ладонью, как его стремительно опалило магией ответных чар. Тысячи ножей казалось оставили на его теле множество ран. Они пронзили его насквозь, припечатывая к холодной стене, и он глухо застонал, осознавая, что прямо сейчас действительно может погибнуть. Волшебник не просто владел невербальной магией, он повелевал самой ее природой. Творил заклинание даже не глядя в его сторону. — Ты дорожишь жизнью, разве не так, маленький змееныш? Наследник великого Салазара Слизерина, — выплюнул тот насмешливо. С каждым словом его акцент становился незаметнее, а голос приобретал четкость. Услышав эти слова Том ошалело замер. О чем говорит этот безумец, если прямо сейчас Том истекает кровью перед ним? — Я помогу тебе сохранить свою жизнь, — словно отвечая на его вопрос сказал волшебник. — Я даже сделаю ее значительно лучше, — добавил он. — Но взамен ты поможешь мне. И это не вопрос, мальчик. Не иначе как под действием одного лишь взгляда ноющие раны затягивались, а вещам возвращался исходный безупречный вид. Том смотрел на него с плохо скрываемым ужасом. — Откройс-с-ся! — зашептал он, рискнув в отчаянии использовать свою последнюю попытку защититься, и гибкое тело василиска рвануло сквозь раскрывшуюся трубу навстречу его врагу. Волшебник лишь насмешливо хмыкнул и не успел Том моргнуть, как комнату окутала тьма. Он ожидал услышать хруст костей, сминаемых мощными зубами василиска, но вместо этого стояла непроницаемая тишина. Вдруг яркая наэлектризованная вспышка пронеслась по комнате, щелкая зигзагами слепящих разрядов черной молнии и все вокруг вспыхнуло яркими звездами, опадая вместе с чернотой на кафельный пол. Длинный кровавый след тянулся от входа в тайную комнату, а волшебник сталкивал вниз мясистую оторванную голову василиска. Том не мог пошевелиться. Он боялся вдохнуть, боялся совершить даже небольшое движение, боялся даже лишний раз моргнуть, чтобы не постичь участь василиска, как волшебник взмахнул рукой и в помещении воцарился порядок, словно ничего и не произошло. Даже тело Миртл куда-то исчезло. Заметив, что за ним наблюдают, он повернулся, и широко улыбаясь подошел к Тому, опустившись перед ним на колени. Том не дал бы ему и сорока. Крепкий, поджарый, он походил скорее на охотника, чем волшебника, но в нем чувствовалась огромная сила, с которой сам Том вряд ли бы смог совладать. У него были разные глаза. В черноте одного из них клубился настоящий хаос, завораживающий своей всепоглощающей тьмой, а другой будто видел его насквозь, пронзая и обжигая льдистой прозорливой магией. Это напомнило Реддлу о чем-то важном, о чем-то, что стоило бы ему вспомнить сразу, но страх смешанный с сожалением заставил его закусить губу. Ему определенно не стоило призывать василиска, ведь теперь он оставался без всякой защиты. Боль пронзила легкие как только он попытался заговорить, выдавив тихое: — Кто ты? Незнакомец смерил его уничтожающим взглядом: — Я тот, кто поможет тебе сохранить рассудок и будет давать ценные жизненные уроки, — ответил он. — Вот тебе первый из них: непослушным кобрам выбивают зубы. Стоит быть осторожнее. Особенно когда не знаешь с кем имеешь дело. — Он смерил взглядом склонившего голову юношу. — Я тот, кто изменит этот мир, — волшебник проигнорировал колкий, полный ненависти взгляд. — И ты станешь предвестником этих перемен, Лорд Волдеморт. Улыбка засияла на его губах при виде очевидного замешательства. — Ничего из этого не отвечает на мой вопрос, — раздраженно выдохнул Том. — Мое имя тебе ни о чем не скажет, — хмыкнул маг. — А всё остальное ты узнаешь позже. Поднимайся, юный лорд. Пришло время убраться отсюда. Фигуры расплылись в отражении «Зеркала Мира» и сцены чужой жизни исчезли с гладкой поверхности, затухая, словно старое кино. В умении эффектно появляться Геллерту было невозможно составить конкуренцию. Он изменился. Стал осторожнее, жестче. Словно выточенные из камня скулы скрывались в густой снежно-белой бороде, а взгляд его стал таким, словно тот повидал все оттенки адского пламени. Понять сколько ему лет было сложно, но тело его выглядело куда крепче, чем раньше. Гермиона наблюдала за ним в отражении со смесью тепла и горечи. Она могла только гадать в каком измерении находился волшебник и что за испытания встречались ему на пути. Размышляя об этом, Гермиона перевела взгляд на Велунда, и тот встретил его задумчивым прищуром. — Чего же ты хочешь, дитя? Его образ менялся, черты обретали птичью остроту, вытягивались, сплетаясь львиной гривой вокруг человеческой головы, а сияющие янтарем радужки приобретали синеватый оттенок, и смотреть на него долго было мучительно больно. — Сберечь мир, — Гермиона перевела взгляд на пустое зеркало, не выдержав пугающих ее трансформаций. — Мир уже изменился, — ответил он. — Земное время скоротечно. — Двадцать лет? Я знаю. И также я знаю, что времени слишком мало, но… Оно все еще есть. — Ты не сможешь заручиться моей поддержкой. Ты полезна здесь и обязана находиться здесь. Разве не такими были условия? Гермиона нахмурилась. — Ты создал эти условия, тебе их и отменять, — она смело посмотрела в его глаза, окунаясь в бесконечные омуты вращающихся фракталов. Мир на мгновение покачнулся и лишь отточенная годами сила помогла найти ей опорные точки в бесконечном хаосе чужого сознания. — Я была и остаюсь достойным членом твоего ордена, Велунд. Я верно служила тебе, не нарушала запретов и ни разу не покидала земель Авалона. Прожила сто тридцать четыре эпизодических жизни и выполняла свои задачи, даже когда цена была слишком высока. Я сберегла каждое вверенное мне тело, не вмешиваясь магией в исход и я заслужила изменений в условиях твоей игры. — Говоришь так, словно кто-то посмел пренебречь моими запретами. — Здесь лишь двое из нас, за остальными я не наблюдаю. Уверена, любое нарушение их правил — тоже часть твоей игры. — Я слишком многое тебе позволял, — Велунд недовольно нахмурился. Гермиона с облегчением выдохнула, когда под куполом сияющего свода храма Всепрозрения забился сизый голубь. Велунд проводил его взглядом и благосклонно кивнул, позволяя птице порхнуть вниз, трансформируясь бумажным свитком на коленях великого божества. Прочитав несколько строк, он взглянул на Гермиону и улыбнулся одной из своих озорных улыбок. — Пожалуй, я могу кое-что сделать для тебя, — протянул он. — Ты сможешь воплотиться на Земле. Я даже верну тебе тело. Но чтобы быть честными друг с другом, я потребую кое-что взамен. Гермиона нервно сглотнула, сжимая губы в тонкую нить. — Что? — Любовь к Геллерту. Я отниму ее. Это станет достойной платой за жизнь. Она больше не станет туманить твой разум и ты сосредоточишься на своей цели. Сбережешь мир, если приложишь достаточно усилий, — взгляд его на миг затуманился, а затем обратился в реальность. — Я вижу несколько возможных исходов и часть из них положительны. Ты готова пойти на это? Были моменты, когда казалось, что любовь — то самое путеводное пламя, что придавало смысла ее жизни на Авалоне. Когда Велунд призвал ее из мира бесконечного отчуждения, и наделил проклятым даром быть подселяющейся душой, что правит судьбы — она смирилась. И лишь любовь напоминала ей кто она есть. Человек без прошлого и будущего, многоликая сущность, вынужденная исправлять попытки других исказить ход времени без всякого магического вмешательства. Что же останется от нее без этого чувства? Понимание обрушилось неожиданно возродившейся надеждой. Спустя столько прожитых бестелесных лет она наконец станет собой. Обретет привычное пристанище для своей души и сможет строить другую, совсем новую жизнь. Сияя жгучими искрами перед ней раскрылся проход с каменными ступенями, ведущими в неизвестность. Всего пять небольших выступов и шанс начать жизнь заново. — Мне нужен ответ, — голос Велунда возносился к куполу храма, отдаваясь гулкой вибрацией. Гермиона кивнула, неотрывно глядя на проход. — Готова. Велунд расхохотался и довольно хлопнул в ладоши. Яркое пламя хлынуло по ступеням вниз, заливая их огнем. — Ступай, дитя, но помни: ты — все еще часть ордена и продолжишь ему служить. Гермиона поклонилась, нетерпеливо мазнув взглядом по Велунду, и снова обратила свой взгляд к пламенеющим ступеням. Подойдя ближе, она закусила губу, а затем решительно поставила ногу на первую из них. Она ожидала боли, ждала, что станет мучиться, вместо этого ее тело будто бы объяла сама жизнь, расцветая в груди гулким сердцебиением. Как же давно она не слышала этого звука и слезы счастья брызнули из ее глаз. Следующий ее шаг обдало яркими искрами, разрастаясь внутри целой бурей эмоций. Звенящая радость вспыхивала, а затем сменялась легкой печалью, проносилась болезненной горечью, отдаваясь отголоском потери, превращаясь в яркое пятно счастья приобретения. Гермиона вдруг с ужасом поняла, что успела забыть, как это — быть человеком, но затем внутри нее воцарилось спокойствие, исполненное надеждой так, что она была готова совершить следующий шаг. На третьей ступени ей впервые стало невыносимо больно. Душа по прежнему вынуждала двигаться дальше, но сейчас настал черед тела пробуждать себя. Она вдруг ощутила тяжесть собственной поступи, натяжение мышц при движении. Ее дыхание участилось, насыщая легкие кислородом и она вдыхала его жадно, стараясь запомнить тянущую сладость этого мгновения. Предпоследняя ступень открыла воспоминания к прошлому. Такие далекие, что казалось, будто ту жизнь она прожила как одну из многих других — бестелесной сущностью подселяясь в чужое тело. Она насыщалась ими, прокручивая в голове до последнего кадра, а приняв их все без остатка вдруг поняла, что изменилась. Что больше не станет страдать ради кого бы то ни было, и жертвовать собой ради других. Ее цель сберечь мир вдруг выросла, наполняясь потребностью сохранить его и внутри себя. Коснувшись пятой ступени, Гермиона с удивлением обнаружила, что не произошло ничего. Она просто стояла на ней, разглядывая симпатичную аскетично обставленную комнату. Пытаясь осознать, что же изменилось. Растерянная, она обернулась к Велунду и тот, выглядывая в пламенеющий коридор подмигнул ей, жестом предлагая пойти дальше. Завершив свой недолгий путь она поняла, что чувствует под ногами полированные деревянные половицы. Не то, чтобы она не чувствовала ничего находясь на Авалоне. По правде, она привыкла творить доступную ей реальность по своему вкусу, но сейчас было иначе. По-настоящему. Она нерешительно улыбнулась. Ощущение собственного тела возвращалось, и Гермиона чувствовала под подушечками пальцев мягкую ткань блузы, гладкие пряди волос, среди которых, она знала точно, затерялась одна серебристая. Она коснулась выреза блузы, натыкаясь на острые грани амулета. Гранатовый камень объятый венком из веток с острыми шипами и незрячим серебряным оком в центре отдавал теплом, и стоило коснуться его, как память о ее жертве пронеслась перед глазами туманным образом: светлые волосы, голубые глаза и красивая улыбка — его облик теперь не более чем отпечаток прошлого. Думая об этом она не испытывала горечи. Напротив, ей стало легче. Гермиона прошла вглубь комнаты. Опершись на подоконник она разглядывала бурлящую жизнь Лондона. Разноцветную, яркую, пестрящую неоновыми вывесками и огромными плакатами, призывающих остановить войну во Вьетнаме или сходить на премьеру скандальной «Лолиты». Она больше не строила планов, не пыталась просчитать шаги. У нее был только лишь путь, и она намеревалась пройти его с достоинством, заполучив все, что пожелает. И уничтожить тех, кто попытается ей в этом помешать. — Ну здравствуй мир, — прошептала она, — я скучала.