Алан Уэйк: Долгий путь домой

      Сказав, что концерт закончен, я слегка покривил душой. Финальный аккорд должен был ещё состояться. Медленный танец. Дамы приглашают кавалеров. Или кавалеры дам. Не суть. Для меня не было дам, кроме моей жены. Боже, да я звучу, как романтичный рыцарь из дурацкой голливудской мелодрамы а ля "исторИк". Я горько усмехнулся собственным мыслям, и мой взгляд снова устремился на сцену. Листок я скомкал и сунул поскорее в карман (надеясь, что никто не успел заметить выражение моего лица, пока я читал тот текст). На сцене уже красовалась ДваЧе, рыжая бестия, гроза лагерной дисциплины (вообще-то, была ещё одна рыжая, но помоложе и поморковнее, "протеже" Двачевской). Алисина форма явно была "не по уставу": девушка демонстрировала аппетитный загорелый живот, подвязав рубашку и прикрывая сие прекрасное "безобразие" электрогитарой. На гитаре красовалась намалёванная чем-то угольно-чёрным пиратская рожа. У Мику наверняка сейчас мини-истерика, учитывая то, как японка любит каждый из своих инструментов... Алиса встала в позу заправского рокера, широко расставив ноги и опустив голову вниз, чтобы чёлка слегка прикрывала лицо. Её пальцы замелькали по струнам, и мелодия полилась во тьму ночи, столь притягательную и опасную.       Это был какой-то кавер на классическую, с моей точки зрения, американскую песню 80-х. Толпа тут же рассыпалась на парочки, и Его Величество Танец стал временным Князем Ночи. Ого! Библиотекарша Женя, ранее не заподозренная в тёплых чувствах к окружающим, танцует с каким-то долговязым вихрастым блондином. И судя по его красному как свёкла лицу, прижимается довольно крепко. Вот что творит с людьми близкое знакомство с опасностью. Я видел блеск множества глаз, ощущал горячее молодое дыхание практически всей кожей. Кажется, эти юнцы вообще не задумываются о том, что все мы в смертельной опасности. Вот что значит гормональный взрыв! Покачав головой, я отошёл в сторонку. Лена давно уже куда-то убежала по своим делам, Семён же заворожённо смотрел на бёдра Алисы, видневшиеся из-под юбки. Похоже, мы с Семёном единственные не танцуем.       Кто-то тронул меня за локоть. Я оглянулся вправо и встретился с тёмно-карими, почти чёрными глазами. Ольга Дмитриевна. Хотя к чёрту формальности, просто Ольга. Из-под белой панамки забавно выбивались русые волосы, переливающиеся в свете ближайшего фонаря.       - Вы... Ты... Потанцуем?       Я хотел было отказаться, но в её тёмных глазах была такая тоска, что я поспешил приобнять её и молча покачиваться в ритме танца. Моё тело прижималось к её, и мало-помалу здоровая реакция мужского организма начала сказываться. Я смутился и покраснел, вспомнив написанное в манускрипте. Всё к этому и идёт, похоже. Слишком долго у меня не было женщины. Я глубоко вздохнул, выдохнул и улыбнулся Ольге:       - А вы... ты... хорошо танцуешь.       Она зарделась, а я с досадой подумал, что русский всё-таки очень коварный язык. Ну кому нужны эти "ты" да "вы", если можно обойтись лаконичным "you" на все случаи жизни... Тут до меня дошло, что девушку мелко трясёт, а у неё в глазах стоят слёзы. "Мне так страшно, так страшно. Я ведь одна, а тут они, там, за оградой, а что если я их не защищу..." Ольга начала бессвязно бормотать, крепко вцепившись в меня ногтями. Стараясь не обращать внимания на боль, я как можно более незаметно отвёл её в сторонку, и мы продолжили идти к её домику (да, я такой-сякой вуайерист, что подглядел всё, готовясь к битве со Скретчем, в том числе расположение домиков). Домик буквально утопал в сирени, запах был одуряющим. Ольга немного успокоилась, но молчала, и предательская дрожь то и дело пробегала у неё по рукам. Неудивительно, что она сдала. Она же тут, считай, единственный взрослый, не считая Виолы. Такая ответственность за детей, жуткая опасность, а тут ещё танцы. Вот и расчувствовалась, бедняжка.       - А Семён... - начал было я, но прикусил язык. Чёрт, вот незадача. Не хватало ещё расспросов о том, почему я настолько сильно осведомлён о жизни лагеря. К счастью, вожатая не обратила на мой косяк никакого внимания, просто равнодушно махнула рукой:       - А... У Алисы переночует...       - А вы... ты... не против разве?       - Какая теперь разница.       Я вытащил из кармана плаща подарок "кошечки" и поставил у изголовья кровати, чтобы было хоть какое-то освещение. Сверчки в банке потрескивали крылышками, а я дивился, почему они не передохли от голода или удушья. Впрочем, не удивлюсь, что у моей кошкодевочки не только слюна, но и светлячки волшебные... Странно, но Ольга сильно вздрогнула и отодвинулась от светлячков, сверля банку своими тёмными глазами. Видимо, неприятные воспоминания. Надо будет в будущем всё-таки выведать, как они расправились со Скретчем на том озере.       Я устало лёг на семёнову кровать, жалобно скрипнувшую под моим весом. Раздеваться я не стал, чтобы не смущать Ольгу. Чтобы не смущать нас обоих. Впрочем, я мог вообще уйти, но бросать девушку в таком состоянии... отнюдь не по-джентльменски. Я уснул почти сразу, как принял горизонтальное положение. Светило яркое солнце. Мы с Элис шли по траве босиком, держась за руки и улыбаясь. Она смеялась надо мной, но я не обижался, ведь она такая красивая и добрая... Моя Элис.       - Алан, ну какой же ты глупый!       - Брось, милочка, что смеёшься над бедным муженьком?!       - Смотри! Алан, крыжовник!       Я увидел крупные зелёные ягоды на кустах.       - Намёк ясен, Алан? - неожиданно серьёзно прошептала Элис и молча продолжила смотреть на меня. Я улыбнулся, но, не встретив ответной улыбки, растерянно посмотрел на жену. Затем перевёл взгляд на крыжовник. Зелёный. Как глаза. Глаза Ольги Дмитриевны. Ведь у вожатой зелёные глаза!!! У той самой, которая целый вечер смотрела на меня тёмно-карими, почти чёрными очами...       Я в ужасе проснулся, словно от разряда тока. Ольга сидела на мне, руки сами тянулись к её нежному телу, я ничего не мог с собой поделать. Мои ладони легли на её нежные бёдра; её тёплое тело прикрывала лишь полупрозрачная, легчайшая ночнушка. Девушка улыбалась и смотрела в мои широко расширенные глаза своими тёмными омутами. Затем промурлыкала:       - Ой... Спалился.