Между строк

Глава 3 Утро встретило меня за уборкой дома, нужно было привести этот свинарник, хотя бы в относительный порядок, но к рассвету ноги гудели, а руки отрывались с плеч, так что я просто рухнул бесформенным куском мяса на ближайший диван и провалился в блаженный сон. Меня разбудила сестра, неласково растормошив за плечо. В полубессознательном состоянии я поплёлся в ванную, обходя сестрёнку по кривой дуге, чтобы ненароком не сшибить с ног мышку. Продрав глаза, я плеснул в лицо холодной воды, но никакого физического удовлетворения от этой процедуры не получил, голова была декоративной тыквой щедро заправленной хлопковой ватой и я отправился под душ. Наказывая себя за несуществующие грехи, ибо в семнадцать мало кто сумел сильно накосячить перед Большим Братом, я включил только холодную воду и с отборным матом во весь голос стал принимать душ. По коже бежали мурашки и прочие насекомые, которым полагается марафонить в этих случаях, но я сильно зажмурил глаза и продолжил хлестать себя холодными струями и пополнять лексикон сестры сленгом сапожника со стажем. Наконец, почувствовав некоторое облегчение в мыслях, я решил, наконец, покинуть душевую, поэтому, стряхнув с волос тяжелые капли, раздернул штору. Как назло в ванной закончились чистые полотенца, мне пришлось выругаться ещё раз, и, скрипя зубами позвать сестру.  — Мишель! — заорал я, хотя если признаться совсем недавно матерился я на значительно низких децибелах, но мышка не спешила откликаться на культурный зов брата, и никаких шагов за дверью не послышалось. — Мишель? — повторил ещё раз.  — Чего тебе? — недружелюбно ответили за закрытой дверью, словно сестрёнка торчала за ней уже какое-то неопределённое время и жёстко насмехалась над моей беспомощностью.  — Принеси мне чистые полотенца. — Мой голос был так же не совсем ласковым, меня самого жутко раздражала ситуация, в которой приходится о чём-то просить мелкую. Но иной выход был ещё менее подходящим в нашей ситуации, ибо предполагал моё расхождение по дому в голом виде. И это не самое обыденное занятие, если ты не шизанутый эксгибиционист.  — Хорошо. Жди там. — Пробурчала Мишка, и голос её стих, удаляющихся шагов, как и полагалось в случае с Мышкой, я не расслышал. Мне стало неловко от собственного вида, и я закрыл шторку, ожидая, когда моя суперскоростная сестра соизволит принести бельё, и по этой дурацкой причине вновь включил душ, чтобы перестать ощущать себя полным идиотом. Через минуту раздался лёгкий стук в дверь, и я, вопреки здравому смыслу, крикнул Мишке:  — Входи! — и одновременно с этим, за каким-то лешим раскрыл штору душевой кабины. Мишка шагнула в ванную и замерла на пороге, как вкопанная. Мой дебилизм имел место быть, иначе объяснить своё аутическое состояние заторможенности в тот момент я просто не в силах. Я не успел завинтить кран, и ровные струи продолжали стекать по моему лицу, а сотни брызг отлетать от твёрдой груди. Мишка крепко сжимала полотенце в руках и голубые ниточки вен под её тонкой фарфоровой кожей тянулись от её маленьких запястий выше по бледным, незагорелым рукам. Я засмотрелся на эти фиолетовые реки, мелкая тоже не шелохнулась, только сглотнула. Три раза. Для чего я считал эти глотки, не знаю. Но потом… Потом мышка отвернулась с нескрываемым желанием стремглав умчаться прочь от придурошного брата. Правильно бы сделала. Перевести сложившееся обстоятельство в шутку не хватило фантазии, быть серьёзным не хватило мозгов, поэтому (и именно поэтому, а не почему-то ещё!) вместо того, чтобы задёрнуться занавеской от испуганной сестрёнки, и попросить оставить бельё на полке, я шагнул из ванны на мокрый кафель, и в молчании протянул руку за полотенцем. Мишель стояла, плотно прижавшись к двери, почти касаясь той лбом, а злосчастное полотенце по-прежнему удерживала перед собой, вцепившись в него мёртвой хваткой. Я молчал. В горле пересохло или взыграл во мне давно потерянный стыд, от того произнести хоть слово было настоящей пыткой. Я только безмолвно тянул руку, чтобы забрать её ношу, но рука тянулась в пустоту, потому что мышка не могла заметить моей руки за завесой своих плотно зажмуренных глаз. Я приблизился к малышке на полшага, а моя рука резко огибая её талию, коснулась нежного запястья, того самого, по которому протекали безумные протоки вен. Мышка вздрогнула, я усмехнулся и выдернул полотенце из маленьких рук. Кажется, в этот момент она выдохнула с облегчением, а я именно тогда вдохнул запах её распущенных волос. Это было в первый раз. И это было почти объятием. «Вкусный», — подумалось мне за неслышным побегом мелкой. До вечера наши пути с сестрой не пересекались. Она, надо понимать, вернулась в свою комнату, предварительно устроив там грандиозную перестановку и генеральную уборку по всем фронтам. И даже проходя мимо её комнаты, я не видел мышки, потому что именно в этот момент, она находилась или под своей широкой кроватью в поисках ненужного хлама, чтобы выбросить, или в бездонном гардеробном шкафу, избавляясь от приевшихся шмоток, от которых вдруг решила избавиться. Я усмехался этой кипетильности сестрёнки, но строго воздерживался от каких бы, то ни было комментариев, в голове всё ещё крутилась картинка моего позора, случившаяся в ванной комнате. Родители вернулись затемно, когда наши с сестрой желудки, обиженные на круглосуточное молчание, решили синхронизировать одну и ту же песню голода, и мы одновременно и неловко оказались в нашей кухне в очереди к холодильнику. Я, как взрослый соорудил бутерброды для себя и сестры, а вот родителей кормить оказалось нечем, благо мама привезла с собой остатки утки и свежевыпеченного хлеба. Сообщив нам, что приготовлением привезённых вкусностей занималась бабушка. Родители не стали ужинать, отец, пожаловавшись на усталость в дороге, отправился спать, а мама, занялась уборкой на кухне (по мне, так там было совершенно чисто), время от времени бросая в нашу с сестрой сторону вопросительный взгляд. Меня откровенно напрягали пытливые глаза матери, я без всякой причины принялся перебирать в голове все варианты того, как ещё я успел накосячить во время их недолгого с отцом отсутствия. И ко всему прочему, неутешительному списку в память врезалась маленькая деталь: сегодня Мишель пропустила школу. А это значит, что руководство школы непременно сообщит об этом моим родителям, а они, следовательно, спросят с меня. И это случится в самый неподходящий момент, когда меня уже очень скоро должны вызвать в полицию повесткой по случаю вчерашнего инцидента. Громко выругавшись, я стукнул вилкой о стол, Мишель подскочила на месте, а мама прервала своё «интересное» занятие.  — Что такое, Матиас? — нахмурив брови, спросила мама.  — Всё в порядке, мам, — отмахнулся я, отправляя в рот огромный кусок утиного мяса, во избежание дальнейших вопросов от матери. По подбородку потекла тонкая струйка соуса, и я не успел вовремя её слизнуть. Мишель протянула мне салфетку, не отрывая глаз от моих мокрых губ.  — Вытрись, — тихо сказала она. Я забрал салфетку из её рук, она тут же отвела взгляд, а потом и вовсе встала из-за стола.  — Мам, я сегодня не была в школе. У меня разболелся живот. Напишешь записку моему куратору, ладно? — Перед тем как покинуть кухню, мышка поцеловала мать в щёчку, а её последнее замечание решила, хотя и маленькую, но ещё одну мою проблему. Я невольно улыбнулся и стал есть бабушкин кулинарный шедевр с ещё большим энтузиазмом. Мишель отправилась в свою комнату, больше ни разу не пересекаясь со мной взглядом, но мама не могла не отправить вдогонку дочери ещё пару фраз-наставлений.  — Хорошо. Но завтра, Мати отвезёт тебя в школу, и я не принимаю никаких отговорок. Иначе мы поедем к врачу.  — Завтра я буду в порядке, — послышался тихий безэмоцианальный ответ мышки и почти сразу лёгкий хлопок двери её спальни.  — Надеюсь, вы без нас не ссорились? — испытующе смотря мне в глаза, со своим допросом переключилась мать на меня.  — Конечно, нет. Напротив. Мы поладили. — Я широко улыбнулся, всеми фибрами изображая искренность в её полное отсутствие, но моя мать была легковерной и очень трогательной женщиной. Так что она искренне заулыбалась и только не возвела очи к небу в благодарственной молитве. Я допил свою газировку и тоже поднялся. — Тебе помочь?  — Нет, Мати. Спасибо. Я справлюсь сама. Ты можешь идти в свою комнату отдыхать.  — Я хотел прогуляться по городу? — это было принятым решением, но его озвучивание всё равно вышло как просьба.  — Уже поздно для прогулок, дорогой. К тому же отец не одобряет поездки на автомобиле в такое время.  — Я пройдусь пешком? — не отставал я.  — Ну, хорошо, только не задерживайся. Завтра тебе рано вставать. Помнишь, ты должен отвезти сестру в школу?  — Да, мам. Я быстро. — И я ушёл. Ночной город выглядит гораздо привлекательнее дневного, точно женщина под сумраком ночи приобретает выигрышную ипостась своей незавидной внешности, так же и каменные изваяния зданий перестают быть бездушными и холодными, будто оживая под покровом ночи. Без лишней сентиментальности я отправился в ближайший бар, на этот раз не для поиска компании и новые знакомства и друзья меня интересовали не больше, чем дымный асфальт под ногами. Но жуть, как хотелось повеселиться, чувство, что я непременно теряю свою молодость впустую, как дряхлый старик в обтрёпанном кресле на веранде небольшого внутреннего дворика. Эта безумная картинка настолько отчётливо въелась в мой взбудораженный мозг, что я чуть ли не бегом ввалился в питейное заведение. Место было откровенно злачным, да и совсем не предназначенное для времяпровождения молодёжи, здесь присутствовали преимущественно лица мужского пола за тридцать, но идти на попятную было «некультурно». Так что я почти скромно устроился в углу у засаленной барной стойки и терпеливо дождался бармена, к счастью не такого возрастного, как здешний контингент. Он оценивающе смерил меня взглядом и бессловесно дёрнул подбородком, видимо на языке барменов означающий вопрос, что именно я предпочитаю выпить. Пить мне не хотелось, но для приличия я заказал кружку пива, и только получив свою «кружку», я понял, как сильно пролетел с заказом. «Кружка» представляла собой неподъёмный бокал, а объём пива превышал пресловутый литр. Откашлявшись, я пригубил пенящийся напиток и откашлялся снова. Паренёк за стойкой издевательски усмехнулся в мою сторону, я чуть было не решился на побег, но бармен, удовлетворив очередного клиента, направился прямо ко мне.  — Приезжий? — начал он разговор. Голос его был неожиданно хриплым и взрослым. Я задумался: Сколько ему, может быть лет?  — Да. Недавно в городе. — Я попытался сделать ещё один глоток отвратительного пива.  — Не советую, — ухмыльнулся парень, многозначительно подмигнув на моё пиво. Я посмотрел на кружку с алкоголем, как на инопланетянина, и отодвинул бокал подальше от себя.  — Я — Тэд, — протянул парень мне свою мозолистую ладонь.  — Ага. Матиас, — я пожал руку новому знакомому.  — Матиас, как ты относишься к тому, чтобы потусить в хорошей компании с красивыми цыпочками? — мои брови сами собой поползли наверх, предложение было конечно заманчивым, но неожиданным, а, следовательно, с подвохом. — Нет! Ты ничего такого не думай! Просто мы сегодня решили отдохнуть с друзьями, так, сами по себе, а с одной из наших девчонок увязалась подружка. Вот и не хотелось бы, обидеть девочку, оставляя одну, без пары. Ну, ты как? Согласен? Если нет, то я найду кого-нибудь по пути. Не вопрос. Просто, ты ведь то же один тут. Скучаешь, я смотрю? — Тэд облокотился о стойку, широко расставив ладони в стороны.  — Тэд! — послышался голос со стороны заполненных столиков, но парень отмахнулся от звавшего.  — Через пару минут у меня заканчивается смена, так что у тебя будет время подумать, пока я обслужу ещё пару брюхатых снобов.  — Да ладно. Что тут думать-то? Согласен я. А то и, правда, кругом одна скукотень. — И я усмехнулся Тэду. Правда эта улыбка вышла не такой уверенной, как бывало, когда я улыбался Мышке и тем более не такой самодовольной, как у моего нового друга. Старенький пикап Тэда издавал ужасные урчащие звуки как будто выходящие из голодного чрева лесного зверя и предсмертные кряхтения, сильно веселившие меня и парней, по дороге домой. К слову, оказалось, я не так хорошо помнил дорогу в свой дом, но сильно петляя, мы всё-таки добрались до смутно знакомых очертаний нашего посёлка. Смех, не прекращавшийся на всём протяжении пути неожиданно стих по команде одной из девушек, характерным жестом указательного безупречно наманикюренного пальчика затребовавшего тишину в салоне пикапа. Мы как по команде, исполнили волю леди, и заткнулись надолго. Секунд на двадцать, но тишины не случилось. Эротическое сопение грузовика Тэда и соблазнительное подмигивание передней правой фары расстроило идиллию молчания и все дружно прыснули хохотом. В рядах первых нарушителей числилась та самая поборница тишины с длинными ноготками. Признаться, она была ничего так, нормальная. Та самая мисс, ради которой Тэд подсуетился найти кавалера на сегодняшнюю ночь и потащил меня на их междусобойную тусовку.  — Ладно, ребят, я погнал, — прокряхтел я, от количества выкуренной травы, у меня слегка ломало голос, но в целом голова была на плечах. По крайней мере, я мог явственно её ощутить, когда ей вздумывалось прокрутиться вокруг своей оси в поисках обзора панорамы.  — Мати, мати, мати! — песней пропел один из пацанов моё имечко. Я попытался выхватить его лицо из сплошного тумана глаз, ртов и хаотично движущихся рук.  — Эй! Кто это только что сказал? — возмутился я в бесполезных поисках говорившего. Брови мои нахмурились, а взгляд плохо фокусировался. Кажется, из нас только Тэд оставался более-менее в адекватном состоянии, я посмотрел на парня за рулём. Уголки его губ привычно строили довольную лыбу, он снисходительно наблюдал за нашим бредовым концертом и эта его отстранённость здорово меня обидела.  — Эээй! — я ткнул в него пальцем и надул губы. Тэд обернулся ко мне, но ничего не сказал. Меня неожиданно пробрало на смех. Я расхохотался прямо в лицо Тэду, кажется, нехило забрызгав его рубашку своей слюной. — Я пошёл, — выдал между прочего и помахал ладошкой ребятам, не к месту вспомнив ритуалы в интернате, что вызвало у меня новый приступ смеха. Я не слез, не вышел, а вывалился из автомобиля и пьяной походкой по выдуманной кривой дошёл до ворот дома. За спиной всё ещё слышалось напутствие болтливого грузовичка, пока мои ноги пытались перенести меня через забор.  — Матиас! — дверь пикапа хлопнула, и кто-то настойчиво стал кричать моё имя.  — Чего вам? — раздосадованный безуспешностью своих попыток преодолеть решётку, я недовольно обернулся на свет одноглазого пикапа. Там был Тэд.  — Парень, ворота не заперты.  — Правда? — неверяще переспросил я. На самом деле, до меня плохо дошёл смысл последней фразы, но я всё же перестал пытаться перебросить правую ногу через забор.  — Ага. Увидимся! — Я толкнул дверь, в лицо ударил яркий свет отъезжающей машины, у больных соседей прокричал петух и я почувствовал, что себя дома. В доме было тихо, это было хорошим предзнаменованием, и я постарался производить поменьше шума, чтобы не нарушить чей-нибудь спокойный сон. Только получалось у меня это из рук вон плохо, я успел зацепить ногой и ножку стола, и удариться головой об угол стены, хотя, по-моему, шёл исключительно прямо к лестнице. Но, даже поднимаясь наверх, я умудрился споткнуться три раза, причем меня непрерывно тянуло рассмеяться, но делать это нельзя было, ни в коем случае. Мой смех — это именно то, что непременно разбудит отца. Поэтому я пробирался в свою комнату зажав рот обеими руками, оттого наверное я и плохо справлялся с окружающими препятствиями. Так что когда я сумел закрыться в собственной спальне, я чувствовал себя почти героем, потому что на производимый мной шум никто не поднялся с постели, а я спокойно запер свою дверь на ключ и, наконец-то распахнув руки как крылья, рухнул на кровать и под собственный радостный смех отдался сну. С детства не очень люблю насильственные действия в отношении собственной персоны и недружественную тряску за плечо спозаранку утром, когда кажется, что мои веки успели едва сомкнуться, я воспринимаю именно как жестокое насилие.  — Прекрати мычать как раненый боров и сейчас же поднимайся с кровати! — ровный голос матери разбил хлипкую стеклянную стену в моём мозгу, и осколки впились в мои барабанные перепонки высокодецибельным звуком.  — Мааам! — накрывая голову подушкой, я сделал последнюю попытку отстоять своё право на сон.  — Матиас, вставай немедленно! Ты хочешь, чтобы Мишель получила выговор в школе по твоей вине? — её замечание было сказано в точности тем же тоном, каким лицеевский куратор отчитывала меня за опоздание на математику.  — Хорошо. Я сейчас спущусь. — Нехотя я всё-таки сел в кровати и с закрытыми глазами поплёлся в душ, по пути неоднократно встречаясь с обстановкой и нещадно делясь со стенами самыми отборными словосочетаниями.  — Матиас! — услышал я голос недовольной матери за спиной.  — Я больше не буду, — искренне и по-детски рассыпался в обещаниях, тихонько захлопнув дверь ванной. Как всегда внизу меня ждала вся семья, а моё помятое состояние не сулило радужных слов и пожеланий доброго утра от домочадцев, поэтому я постарался лишний раз не привлекать на себя строгое внимание отца и, отказываясь от завтрака, сообщил Мишель, что буду ждать её в машине.  — Конечно, ты будешь ждать её в машине. Как же иначе? — не отрываясь от газеты, сквозь зубы процедил отец. Я замер на пороге, не решаясь обернуться, но и ступить за дверь тоже не посмел. — Нас с тобой ждёт долгий разговор, сынок, — папа сложил газету и убрал её в сторону. У меня внутри зазвенел будильник нехорошего предчувствия, и я невольно сглотнул.  — А разве мы не опоздаем на занятия сестры? — жалкое оправдание сорвалось с языка ещё более жалким высказыванием.  — Разговор будет после твоего возвращения, — отрезал отец и встал из-за стола. Я поспешил ретироваться и почти бегом отправился в машину, через пару минут спустилась и Мишель. Я завёл двигатель, и мы неспешно отправились в элитный лицей моей сестрёнки в полном и гнетущем молчании. Меня неимоверно тянуло на разговоры, казалось, мелкая должна быть в курсе отцовских планов относительно меня, но заговаривать с ней первому не хотелось. Она в свою очередь, закрылась от меня непроницаемым шумом своих капелек-наушников и отвернулась к окну, изредка покачивая головой в такт прослушиваемой музыки. Из-за молчания ли, или по причине отсутствия у меня настроя изображать клоуна, но на этот раз дорога до школы заняла у нас больше времени и к концу пути на меня со всеми своими свинцовыми братьями навалилась усталость. Поэтому когда мышка со злостью захлопнула дверь и стала очень быстро идти к дверям своей красивой школы, я всё ещё не покинул школьную парковку, а вместо этого облокотившись на руль обеими руками и положив на них голову, наблюдал за худой фигурой сестры. Она не присоединилась ни к одной из кучек школьников, напротив, скорым шагом направилась прямо в здание, но потом резко развернулась и пошла в обратную сторону. Она остановилась возле стенда с объявлениями и несколько минут читала новую запись, аккуратно водя пальчиком по строчкам на стенде. Её губы, очевидно, тихо проговаривали слова из объявления, но отсюда голоса не было слышно, только это медленное шевеление её рта. Я заметил, как она опустила рюкзак прямо на землю и присела, чтобы достать блокнот с ручкой, сделала в нём какие-то пометки, и быстро закинув рюкзак за плечо, отправилась назад в здание, так же никого не замечая на своём пути. Домой ехать не хотелось совершенно, но другого выбора у меня не было, потому что дома ждали. И это загадочное ожидание моей персоны не внушало мне никакого спокойствия. На всём протяжении пути я делал нелепые догадки о том, за какое из происшествий отец заставит держать меня ответ, но откровенно их было так много, что если папа узнал обо всех них сразу, то мне лучше было бы действительно не возвращаться в дом какое-то время. Какое-то неопределённое время в несколько лет. Коротко усмехнувшись последней своей мысли, я припарковался во дворе нашего особняка и с улыбкой, не совсем лучезарной и счастливой я вошёл в дом. Мама как обычно колдовала на кухне, и волшебный аромат только предстоящего обеда распространялся по всему дому. В желудке привычно заурчало от голода, но проигнорировав этот естественный зов, я спросил у матери: «Где отец?»  — Не хочешь перекусить сначала? — дружелюбно ответила мама, и эта её улыбка меня немного обнадёжила. С другой стороны, и меня снова понесло по дебрям несносных моим мозгом предположений, поэтому стряхнув морок потиранием глаз влажными от пота пальцами, я отказался.  — Он у себя в кабинете, — снова возвращаясь к плите, махнула в сторону комнаты отца мама. И я, кивнув, больше себе, чем ей отправился на своё заслуженное растлание. Тройной стук и громогласный отцовский бас разрешили мне пройти в кабинет, заставленный книжными шкафами и огромным письменным столом, не менее загруженный толстыми фолиантами.  — Отец? — почти смиренно прозвучал мой вдруг притихший голос.  — Садись, Матиас, — разрешил отец и поднялся с кресла с книгой в руках. Я расположился на кожаном диване отца, но об удобстве речи не могло быть и речи. В прямом смысле в меня немедленно вонзилось несколько сот тысяч иголок, отягощая моё безмолвное сидение рядом с отцом.  — Ты хотел поговорить со мной? — Не выдержав тишины и наблюдения за спокойным продолжением отцом своего любимого занятия (перестановкой книг в шкафах), я всё-таки начал этот разговор первым.  — Да-да, сынок, — отозвался он, обращая на меня лишь треть своего внимания, увлеченно пристраивая в проём между книгами очередной фолиант. И его голос сейчас выражал абсолютно иную интонацию, нежели он говорил со мной утром.  — Так о чём же, папа? — более бодро продолжил и я.  — Сынок, тебе пора подумать о выборе колледжа, в который ты хочешь поступить. Время идет, и ты не успеешь подготовиться. Мы с твоей матерью подумали, что возможно тебе следует записаться на какие-либо курсы по подготовке к экзаменам? — отец ни на секунду не отвлёкся от своего занятия настолько, чтобы взглянуть на меня и поэтому не смогу рассмотреть моего ошарашенного лица и раскрытого в изумлении рта. Когда ощущение нереальности происходящего сошло на «нет», я, всё-таки смог сомкнуть губы и привести выражение своей физиономии в более надлежащий взрослому парню вид.  — Отец? — с вопросом обратился я к зрелому мужчине, так увлечённо занимавшемуся своими «игрушками». — Это — то самое, о чём ты хотел со мной поговорить? — я всё ещё не верил, что отец хотел обсудить со мной подобную ерунду.  — Конечно, Матиас. Ты мой сын, и твоё будущее это очень серьёзный вопрос, который занимает нас с твоей мамой не в последнюю очередь. —Да-да, отец, я понял. Просто пока не задумывался над этим. — Поспешно ответил я, всё ещё захлестнутый волной облегчения. Но отец, вдруг, прекратил свою кропотливую работу и обернулся ко мне, едва держась за полку шкафа, на которую только что водрузил очередную книгу из собственной коллекции.  — Как это, Матиас? — в его голосе снова проступили строгие нотки, а взгляд целиком сосредоточился на моём лице, на котором, кроме растерянности мало что можно было разглядеть. — Речь идёт о твоём будущем, и ты так поверхностно относишься к этому, это взрослый поступок, сынок. Не разочаровывай меня, — отец вновь выключил меня из спектра своего внимания, но его снисходительное цоканье языком и лёгкое покачивание головой говорило о том, что мысли его по-прежнему заняты моими «невзрослыми поступками». Слабый укол обиды прошёл тупым лезвием под рёбрами, и я отвернулся от книжного шкафа в противоположную сторону, не решаясь покинуть отцовский кабинет без его разрешения. Но прошло довольно приличное количество времени, за которое тишина окружающей бумаги и человеческого молчания почти застлала мои барабанные перепонки паутиной, а отец, кажется, не собирался продолжать неожиданно прерванную беседу.  — Отец? — отважился я нарушить воцарившееся безмолвие.  — Ты можешь идти, Матиас, — бросил он, не удостоив меня своего взгляда. Я кивнул в пустоту и немедленно вышел, и если оставаться с собой до конца честным, шаги мои были достаточно быстрыми, чтобы считать их спокойными.  — Мам, дай мне что-нибудь перекусить, я поем в своей комнате. — Мама сидела на веранде в своём излюбленном плетёном кресле, и тихо раскачиваясь вперёд-назад, читала книгу.  — Сынок, хочешь жаркого? — мамин голос был нежным и успокаивающим, я невольно улыбнулся этой ещё, кажется ещё совсем юной женщине.  — Ты приготовила моё любимое? — руки ушли в карманы и я замялся, как второклассник.  — Да, Мати. В последнее время ты плохо ешь. Я подумала, что нужно быть более внимательной к тому, чем питается мой несносный сынок. — Она поднялась и направилась прямо ко мне, я всё ещё глупо улыбался, когда эта милая на вид женщина нещадно потрепала меня по щеке. При этом её лицо так заразительно расплывалось в сияющей улыбке, что обижаться на неё за такой поступок было невозможно.  — Мааам! — заканючил я, хватаясь за лицо. — Я ведь уже взрослый! Что ты делаешь? — Не обращая внимания на мои высказывания, она чуть ли не пританцовывая, отправилась в кухню.  — Ну и что? Ты мой маленький Мати и этот факт уже не изменить ни твоими усиками, ни тем более реденькой бородкой. — И мама расхохоталась, очевидно, настроение у неё сегодня было замечательным, и испортить его было бы высшей степенью кощунством. Всё то время пока ел и не имел никакой возможности говорить с набитым ртом, молчала и мама, только устроилась за столом в кухне напротив меня и, подложив под щёку ладонь, разглядывала меня «этим» взглядом. Этим — это значит тем самым взглядом, которым вроде как смотрят на своих детей все матери. Все любящие матери.  — Ладно, я пошёл. Скоро у нашей принцессы закончатся занятия. Не буду заставлять её ждать. — Я не удержался и скорчил рожицу.  — Матиас! — ожидаемо возмутилась мама.  — Что? Ну что, мам? — развёл руками и постарался выглядеть как можно более озадаченным.  — Ты неисправим. — И она вновь рассмеялась, заставляя своей улыбкой смеяться и меня тоже. Я привычно ждал мышку на школьной парковке, рассуждая о том, что к этой «работе» можно привыкнуть и настраивая радио на нужную мне волну с отвратительной для сестрёнки попсовой музыкой — у мышки была лютая непереносимость к попсе всех народов мира. Дверь машины, хлопнув, застала меня врасплох, сестрёнка плюхнулась на переднее сиденье и забросила свой рюкзак назад. Сегодня она оставила при себе тот самый блокнот и ручку и, не обращая на меня никакого внимания, вернулась к своим записям. Я предпочёл не беспокоить мелкую своими разговорами и вообще воздержаться от попыток раздражения её и молча, выехал с территории школы, только навязчивая песня из колонок сильно хриплым женским голосом продолжала заунывную песню о безответной любви. Но я тщетно пытался дождаться от сестры едких комментариев по этому поводу, но от неё не было реакции. Она и виду не подала, что её каким-то образом задевает это навязчивое дребезжание, называющее себя музыкой. К окончанию нашей поездки в машине установилась поистине гробовая тишина, ибо нелюбовь сестрёнки к попсе была передана ей от меня и так, не удосужившись выудить у мышки «положительные» эмоции, я перестал насиловать себя и выключил радио. Меня несколько раз так и подмывало спросить у Мишель, что же она так увлечённо пишет или может быть рисует в своём блокнотике, но моё ЧСД яро воспрепятствовало этому желанию и я заткнул свой внутренний голос жевательной резинкой. В следующие три дня я вошёл в колею и благо тема моего образования в доме больше не поднималась. Я достаточно попривык к тому, что присутствие моей сестры в машине остаётся молчаливым и безэмоциональным, так что перестал обращать внимания и допытывать свой мозг о том, что же такого интересного она записывает в свой маленький блокнотик. Сказать, что крошечное недоразумение в виде моей сестрёнки не занимало совсем моих мыслей, я не мог, ибо время от времени, взгляд нечаянно цеплялся за её тонкий силуэт и угловатые движения подростка. В субботу вечером меня привлёк странно-знакомый звук гитарных струн, и я поплёлся наверх, чтобы обнаружить их источник за плохо прикрытой дверью мышки. Недолго раздумывая, я слегка толкнул её и вошёл, хотя не решился пройти дальше порога. Мышка заметила меня тут же, сильно ударив по струнам, она убрала гитару за спину.  — Что ты здесь делаешь? — выгнув бровь, недружелюбно высказалась она.  — Дверь была открыта, — пожал плечами и только теперь приблизился к центру комнаты, где находилась спальная кровать сестры.  — И? Этот факт является достаточным, чтобы ты беспрепятственно входил в мою комнату? — фраза оказалась несколько длинной, чтобы полностью сосредоточиться на ней, поэтому глупо кивнув, я промямлил нечто, вроде:  — Ага, — и уселся на кровать, рядом с сестрой. — Ты играешь? — я махнул головой в сторону инструмента. Мышка вытаращила на меня свои ореховые глаза, потом стала оглядывать с ног до головы так, что я даже немного заскучал, но отвечать на мой вопрос всё равно не спешила, поэтому тихо вздохнув, я забрал гитару из-за её спины и нежно провёл по кузову пальцами. Мои глаза несколько секунд были прикованы к грифу, и я не замечал ничего вокруг себя. Я даже не слышал. Поэтому возобновившийся бубнёж сестрёнки не произвёл на меня эффекта, я просто поудобнее устроил гитару на коленях и начал играть первые аккорды.  — Что ты делаешь? — возмутилась сестра довольно громко, чтобы на этот раз быть расслышанной мной.  — Тшш, — воспротивился я постороннему, кроме музыки, звуку в комнате.  — Мати! — не унималась девчонка.  — Тсс! — прикрикнул я, рука сама собой накрыла её рот. Мишель выпучила глаза, мы замерли секунд на двадцать. Может меньше? Не знаю. Но что-то произошло в этот момент. Большой палец соскользнул со струн и выдал странный звук, я убрал руку. — Молчи, только, — с хрипом выдавил я. Взял гитару в обе руки и стал подбирать аккорды давно забытой мелодии. Глаза сами собой закрылись, и мной перестал управлять мозг, только мои руки. Пальцы, казалось, сами сжимали нужные струны, выдавая необходимые аккорды. Ещё чуть-чуть и я бы потерявшись, начал напевать любимую мелодию, но голос сестрёнки прорезал мое единение с инструментом и прорвал плотину между нами.  — Я не знала, что ты так хорошо играешь на гитаре, — голос её впервые был настолько спокойным и умиротворённым и пожалуй, впервые она говорила со мной так. Так? Я не знаю, не знаю как именно, просто это было иначе. По-другому. И мне это понравилось. Немного. Совсем немного понравилось.  — Я тоже не знал, что под твоей кроватью, помимо бейсбольной биты хранится ещё и музыкальный инструмент. — Я перестал играть и посмотрел на мышку исподлобья. Она прочитал в моём лице усмешку и слегка улыбнулась.  — Я почти не умею играть. — Она разочарованно пожала плечами и развела руки. — Точнее, совсем не умею. Просто очень хочу научиться.  — Это несложно, — заверил я.  — Тебе легко говорить, — усмехнулась она, кивая на инструмент в моих руках. Наверное, она подразумевала мою игру несколько минут назад.  — Но ведь и я когда-то только учился? — весело подмигнув мышке, я задумал проиграть на гитаре ещё пару аккордов.  — Сыграй ещё, — тихо и неуверенно пробормотала Мишель. Я улыбнулся и последовал просьбе своей сестрёнки. На этот раз, совершенно не стесняясь, сопровождая мелодию своим скромным вокалом.

.Breathe your life into me I can feel you I’m falling, falling faster Breathe your life into me I still need you I’m falling, falling Breathe into me Breathe into me…***

 — Как ты это делаешь? — голос сестрёнки снова врезался в мой мозг неожиданно, сразу после проигрыша последнего боя.  — Делаю что? — развернувшись к сестрёнке всем корпусом, но, не спуская с рук гитары, спросил я.  — Играешь. Так легко… — она выдохнула фразу настолько завороженно и восхищённо, что оставила мысль незаконченной.  — Детка, гитара, словно женщина нуждается в ласке, — я отвёл взгляд, медленно и нежно проводя по корпусу, а затем и грифу инструмента, не забыв огладить каждую струну. Мишель молчала, я открыл глаза и хитро подмигнул ей.  — Хочешь, научу? — Я заметил, как в изумлении раскрылись её алые губки. — Сестрёнка… _______________________ *** Вдохни в меня жизнь, Я чувствую тебя, Я падаю, падаю всё быстрее… Вдохни в меня жизнь, Ты, по-прежнему, нужна мне Я падаю, Вдохни в меня жизнь, Вдохни в меня жизнь… (из песни Breathe into Me группы Red)