Стокгольмский синдром.

Глухие, раздающиеся с большим интервалом шаги разрезали давящую тишину в холле особняка Камелотов. — Тики-и, а ты уверен, что убил того назойливого экзорциста? — голос Шерила мерно разливался по помещению и отражался от стен, доходя до Тики в немного искаженном варианте. — Какого? — без энтузиазма спросил Тики, в очередной раз доставая из нагрудного кармана портсигар. — За последнюю неделю Граф совершенно обезумел. Поэтому я уничтожил довольно много экзорцистов. Шерил останавливается перед сидящим в шикарном кресле Тики, чуть наклоняется и упирается ладонью в в кожаную спинку, недоверчиво нависая над братом. Микк лишь флегматично затянулся, зажал сигарету в тонких пальцах, отвел ее в сторону и нахально выпустил табачный дым в лицо Камелота, заставляя круглый монокль последнего слегка запотеть. — Из европейского отделения. — Шерил, будто не заметив выпада, выпрямился и поправил съехавший монокль, тихо звенькнув подвеской на нем. — Ученик Книгочея. — Шерил повернулся к Тики боком, краем глаза продолжая смотреть на брата с неким недоверием. — Аре-е. Попадался мне такой на пути, — Тики лениво встал с кресла, которое сразу же занял Шерил, и направился к серванту. — Его Чистая Сила была уничтожена, как и само его существо, — подойдя к зеркально начищенному стеклянному шкафу, Ной открыл дверцу, достал два гладких стакана и бутылку дорогого отборного виски. — Но… почему ты спросил вдруг о нем? — Тики раскупорил бутылку и разлил напиток в стаканы, прикрыл массивной пробкой отверстие в горлышке виски, взял стаканы и подошел к брату, протягивая ему один. — Да так… — Шерил лукаво усмехнулся и принял стакан. — Obrigado, — любезно поблагодарил Камелот. Эта отвратительная усмешка и поддельная любезность не понравились Тики. Впрочем, Шерил всегда был странным парнем. Кому, как не Микку это было знать. Они оба слегка подняли стаканы, как бы говоря «За нас» и пригубили виски.

***

Лави резко очнулся от звонкой обжигающей пощечины. Он поднял голову и наткнулся на насмешливый взгляд Удовольствия Ноя. — С пробуждением, экзорцист, — с долей иронии произнес Тики, сидя на корточках перед закованным Лави. Книгочей лишь раздраженно дернул ногой, пытаясь пнуть зазнавшегося Ноя, но тело Тики приветливо пропустило удар юноши сквозь себя. — Тише, тише, парень. — Ной усмехнулся и одобряюще похлопал Лави ладонью по щеке, как бы хваля за то, что тот еще жив, затем тяжело поднялся на ноги, размял их. Обстановка места, в котором сейчас находились два злейших врага, оставляла желать лучшего: голые бревенчатые стены, через которые ужасно сквозило; одно крохотное окошко, загрязненное и запыленное до такой степени, что солнечный свет почти не пробирался через эту завесу грязи; довольно старый массивный шкаф, одна дверца которого была приоткрыта. Лави попытался взглянуть хоть краем глаза на содержимое столь мутного шкафа в столь мутном месте. — Скоро ты узнаешь, что за этими хлипкими дверцами. — Ной тихо усмехнулся и кинул взгляд на койку, к которой рыжий юноша был прикован. Тонкие бледные кисти были облачены в ржавые оковы, взятые, казалось, из Средневековья. Огромная тяжелая цепь тянулась от массивных браслетов оков до изголовья пустой койки. Ну как, пустой. Лишь засаленный матрас говорил о том, что эта «штука» предназначена для сна. — Где я? — Лави впервые за несколько минут после пробуждения сказал что-то. — Где? — он повернул голову на Ноя, подставляя бледному свету лампочки свою красную от оплеухи щеку. — Для тебя это место не будет иметь названия. Не имеет смысла называть его, — Тики сладко зевнул и сел на жесткую койку, которая тотчас же жалобно заскрипела. — Где моя Чистая Сила… — Лави отчаянно осматривал себя и все пространство вокруг в поисках своего родного молота. Он догадывался, но мысль об этом унижала и убивала его. — Где мой Тесей… — А-а-а, — рассеянно протянул мужчина и уставился в потолок. — Я ее уничтожил. Превратил твой молот в пыль, — Ной удовлетворенно оскалился и странно усмехнулся. Лави же не мог отойти от шока: сначала смерть Миранды, теперь его смерть как экзорциста… — Впрочем, зачем Книгочею какая-то Чистая Си… — Убей меня. — тихий голос прервал язвительный монолог Тики. — Просто убей меня. — Лави поднял отрешенный взгляд на Ноя. Тики передернул плечами, встал со скрипучей койки, подошел к юноше. Взгляд глаза цвета граненого изумруда, вечно горящий желанием, страстью и молодой горячностью теперь уже меньше всего напоминал взгляд юнца-максималиста. Будто серая пленка отчаяния накрыла сознание Книгочея. Но из этого состояния его вывел сильный удар ногой по лицу. Тонкая струйка крови стремительно вытекла с уголка губ Лави, а скула неприятно заныла. — Ну что ты как девчонка, Книгочей. — Ной вплел ладонь в свои черные с каштановым отливом волосы и растрепал их, обреченно вздыхая. Парализующая, пульсирующая боль распространялась по всей левой части лица, вокруг скулы уже очертилось багровое пятно. Лави хотелось плакать от беспомощности, но слез совершенно не было. Он кинул быстрый взгляд на свои закованные руки и увидел, что на них запеклась кровь, неприятно скатываясь в уродливые комочки при сжатии пальцев. Кровь Миранды. Лави горько вздохнул. Внезапно теплые, нежные пальцы Ноя обхватили подбородок Книгочея и подняли его лицо на себя. Глаза цвета ранней осенней золотистой листвы с долей сочувствия смотрели в глаз Лави. — Не сдавайся, — Ной наклонился к самым губам юноши. — История оборвется вместе с твоей жизнью. Так что будь послушным, — Тики грубо отпустил лицо юноши и спешным шагом направился на выход из комнаты, а точнее хижины. Вся хижина и представляла собой лишь одну комнату, как посчитал Лави. Он снова оглядел помещение и снова взгляд его остановился на щелочке, образованной приоткрытой дверцей шкафа. — Позже узнаю, значит… — юноша бессильно дернул руками, оковы звонко отозвались. — Вот черт, — Книгочей стиснул зубы, претерпевая сильнейшую боль в скуле. Он один. Посреди всего мира. Его никто не найдет. Ни одна из сорока девяти его «реинкарнаций» не помнила местности, которую он успел запомнить, будучи еще на «свободе», возле этого места. — Ребята… — горячая слеза упала на оковы. Видимо, они так заржавели именно от слез всех бывших пленников, горько подумал Лави.