Ranjenik. Раненный.

"Родная Сербия, сестра Руси Великой, Какой тяжелый крест несешь ты на себе!.. Под натиском орды безжалостной и дикой Ты кровью истекла в мучительной борьбе..." К. Образцов

"Чашу воде само, роде! Језеро ми крви оде!" "Дайте мне, люди, водицы стакан! Кровь вновь струится рекою из ран!" Лаза Костић. Рањеник

Не по-летнему унылое, затянутое бесконечными серыми облаками небо постепенно окрашивалось в свинцово-синий оттенок. Вместе с ним мрачнели и седые горы, выглядевшие и так не особо приветливо днем – могучие, суровые, холодные, заставляющие платить им дань жизнями. Где-то вдали глухо громыхало и посверкивало, ослепительные узоры молний ветвились серебряной вышивкой на темной ткани небес. Стоя посреди пшеничного поля, Вук, окруженный доходившими до груди золотыми колосьями, в сгущавшейся тьме словно покрытыми сероватым налетом, глядел, прищурившись, вдаль. Бушующий ледяной ветер, прилетевший с далеких северных берегов, дул прямо в лицо сербу, вышибая невольную слезу из глаз. Несколько капель дождя уже успели прочертить темные полосы на болотно-зеленом мундире Мишича, но он, казалось, не замечал этого, как не замечал и других признаков надвигающейся с запада бури, поглотившей без остатка солнечные лучи, на какое-то мгновение вспыхнув багровыми переливами. Нахмурившийся серб смотрел, не отрываясь, в другую сторону – на восток. Туда, где под чернеющим небом вздыхала и шумела березовыми рощами русская земля. Туда, куда, истекая кровью, в тот роковой вечер ушел его брат, оставляя после себя гробовую, предгрозовую тишину. - Йован… Нечаянно сорвавшееся с уст имя прозвучало стоном натянутой тетивы, красной нитью вплетаясь в серебристый шелест шепчущихся колосьев пшеницы. Вук вздрогнул, застигнутый врасплох отчаянием, слышащимся в этом полувздохе-полуплаче - так безоблачной ночью тоскливо воет на луну его лесной тезка, скаля в подобии усмешки белые зубы. На миг опустив взгляд, серб подавленно молчал, сдерживая навязчивое желание броситься бежать, чтобы найти Брагинского и вновь обнять как прежде, до хруста ребер, чтобы брат с добродушной улыбкой и лукаво посверкивающими глазами потрепал по голове, запуская пальцы в жесткие темные волосы... Но перед ними теперь выросла стена, выстроенная Джонсом, и горько становилось на душе от мысли, что брат, всегда сильный, готовый прийти на помощь, теперь, с трудом пытающийся залечить хотя бы часть ран, не в силах вырвать серба из цепких пальцев американца. Но ни единого следа осуждения и отторжения не было у Вука – Мишич знал, скольким обязан своему заступнику, и не собирался предавать, какими бы льстивыми речами не опутывал Джонс. Серб на собственной шкуре испытал однажды похожее – падение могущественной и богатой Сербской империи навечно отпечаталось в его душе не проходящей кровоточащей язвой, тем более, что он так и не обрел вновь былую силу, и оттого серб, остро чувствуя и свою боль, и боль брата, тайно молился в разрушенной часовенке, прося далекого Бога смилостивиться над Россией. Ветер внезапно притих, будто прислушавшись к возгласу серба, а затем с удвоенной силой принялся бесноваться, заставляя облака метаться в испуге. Дождь, наконец собравшись с духом, полил сплошной стеной, омывая исстрадавшуюся землю, терпко пахнущую черноземом, и поя могучий Дунай, беспокойно ворочающийся и понемногу выходящий из берегов. Вук, очнувшись, поспешил домой. Мгновенно промокшие волосы прилипли к загорелому лбу, а запылённая, местами заштопанная одежда холодила поджарое тело, покрывшееся мурашками от пронизывающего ветра. Но серб не боялся заболеть – не до того было. Интуиция, отточенная бесконечными балканскими войнами, всё громче подавала голос – в точности как тогда, перед бомбардировкой Белграда. Сердце заходилось глухим набатом, заставляя вставать дыбом волосы от беспричинного страха. Вук готов был поклясться, что за ним наблюдают чьи-то внимательные глаза, будто выслеживая добычу. Да ещё и боль, казалось, надолго притихшая, вновь подняла голову, горящей жесткой рукой сжимавшая сердце так, что на мгновение мир погружался во тьму, расцвеченную яркими искрами. Впрочем, лихорадочный жар, волнами проходивший по телу после очередной вспышки, тут же остужался прохладными каплями дождя, коварно заливающимися за шиворот и щекочущих спину. Пытаясь успокоиться, Вук сделал изрядный крюк, надеясь выплеснуть раздражение и страх прогулкой по таким родным улочкам древней столицы, но на душе делалось только паршивей, стоило лишь взглянуть на разрушенные здания, на лица людей, пугливо жмущихся к стенам домов и, слегка пригнувшись, спешивших к себе в холодные и неуютные теперь дома и квартиры. Кулаки сами собой сжимались при виде ран, нанесенных безжалостной рукою Джонса его красе, его гордости, славному Белграду - Белому городу, который отныне был сер и темно-красен. Непрошеная слеза, покатившаяся было по щеке, тут же исчезла, смытая дождем, и только покрасневшие глаза выдавали серба. Уцелевшие деревья, шумевшие над головой пожухшими, пожелтевшими листьями, тянулись к Вуку своими узловатыми ветвями, словно хотя обнять и утешить мрачного Мишича, со злобой пинавшего подвернувшийся камень. По странной прихоти судьбы дом, где жил Сербия, не был разрушен – его стены лишь слегка оцарапали осколки снаряда, упавшего на соседнюю многоэтажку, да из-за ударной волны выбило стёкла в окнах в паре-тройке квартир. Когда Вук наконец-то появился во дворе, ему, как старому знакомому, приветственно мяукнули приблудные дворовые коты и помахали рукой мама и дочка, осмелившиеся выйти на небольшую прогулку. Зайдя в обшарпанный подъезд, Мишич, кряхтя и звеня связкой ключей, поднялся по ступенькам и, открыв дверь, очутился в своей маленькой, но уютной квартире. Найдя на балконе десятилитровую кастрюлю, он поставил воду греться, и пока кастрюля стояла на плите, успел хлебнуть ракии* из походной фляжки и перекусить парой бутербродов с сыром и колбасой. Готовить не хотелось из-за дикой усталости, заставлявшей тело наливаться свинцом: нужно было хоть как-то зализывать раны, восполнять причинённый ущерб - и с утра до вечера серб носился по стране, то помогая заново строить дома, то пытаясь решить проблемы с водой, светом и продуктами питания, то выслушивая указания американских ставленников и по возможности пресекая конфликты между населением и наёмниками, нагло расхаживающими с невозмутимым видом и кичащимися оружием. Вода в кастрюле наконец радостно забулькала, и Вук, поднатужившись, понёс её в ванную. С оглушительным грохотом и плеском вылив содержимое и добавив холодной воды, Мишич перевел дух и начал аккуратно раздеваться, стараясь не задеть заживающие раны. Как назло, из-за дождя бинты намокли и прилипли к коже, так что повязки пришлось буквально отдирать, что не добавило Вуку ни красоты, ни хорошего настроения. Раздевшись догола, Вук на мгновение задержался перед зеркалом, скептически глядя на своё отражение, щеголявшее свежими рубцами, испещрявшими загорелое, порядком исхудавшее тело, а также багрово-красным ожогом в области сердца на груди. Большинство волдырей на коже уже благополучно лопнули, но некоторые особо стойкие, наполненные мутной кровавой жижей, и не думали сходить. Вздохнув, Мишич отвернулся, залез в ванну и начал с опаской орудовать мочалкой, изредка сдавленно шипя, когда нечаянно задевал, не видя, раны на спине. Конечно, так можно было занести всякую заразу, но Вук здраво рассудил, что времена темного Средневековья уже прошли, тогдашние традиции канули в Лету, а хуже от купания быть всё равно не может – и с удовольствием смывал с себя грязь и суету очередного дня. Осторожно вытеревшись и завернувшись в полотенце, Вук прошлёпал на кухню в поисках аптечки – надо было заново намазать раны и ожоги антисептиком и перебинтовать. - Бре!** – пробурчал серб, сосредоточенно роясь в коробке из-под обуви, приспособленной под аптечку в темно-коричневом деревянном шкафчике, - куда всё подевалось? Переложил и забыл с бодрого склерозу? Воздух на мгновение сгустился, став на пару градусов холоднее. Сердце ёкнуло, споткнувшись на очередном стуке и начав затем биться с удвоенной быстротой. Из враз похолодевших пальцев выскользнула очередная упаковка таблеток, с глухим стуком упав на дно коробки. Знакомое ощущение темной, властной силы вновь сдавило виски, заставляя поморщиться от приступа боли, острым клинком впившейся в глаза. Вук нехотя – очень медленно и аккуратно, будто боясь разбить на осколки тишину – обернулся. И встретился взглядом с холодными голубыми глазами Джонса, с невинным лицом протягивающим сербу маленький тюбик. - Не это ли ищешь, Мишич? – Голос незваного гостя так и сочился дружелюбием. Вук хмуро воззрился на американца, чья неизменная улыбка действовала на нервы. Руки чесались взять Джонса за шиворот и выкинуть из квартиры – желательно, прямо из окна девятого этажа, чтоб эта скотина переломала себе все кости, приземлившись для полного счастья на растущие рядом с подъездом заросли крапивы. Но претворение данного замысла в жизнь было равносильно подписанию смертного приговора – Альфред, оклемавшись, здесь же и закопал бы серба, предварительно сравняв остатки Белграда с землей, поэтому Вук ограничился кислым выражением лица, призванным доходчиво объяснить, что в гостях, конечно, хорошо, а дома лучше. Джонс улыбнулся ещё шире (так что оскал сразу навеял мысли о паре зубчиков чеснока и осиновом коле), демонстративно игнорируя невербальный посыл, и заёрзал на стуле, попутно прихватив со стоявшей на столе хрустальной вазочки печенье и всем видом выражая желание задержаться в столь гостеприимном жилище. Что-то тут было нечисто. Все приказы – хоть и официально называвшиеся «рекомендациями», язык не поворачивался наименовать по-другому – серб, хоть и нехотя, выполнил и буквально пару часов назад перед Альфредом же отчитался; просто так, заглянуть «на огонёк» - нет, американцу подобное вовсе не было свойственно. - Так что, не возьмешь? Побрезгуешь? «Из твоих рук я бы и стакан воды не принял, даже помирай я в гордом одиночестве от жажды в пустыне». - Зачем ты пришел, Джонс? – в лоб спросил Вук, лихорадочно перебирая в уме возможные причины. – Очередной аттракцион невиданной щедрости устраивать? Спасибо, не надо, сыт по горло. - Сербия, не забывай – мы вырвали тебя из лап комми, пресекли гражданскую войну и обеспечили, считай, счастливое будущее, а ты - дерзить... – Альфред не торопился с ответом на главный вопрос, нарочито медленно жуя печенье и переводя оценивающий взгляд с небогатого убранства кухни на Мишича. - А, и теперь я должен пасть на колени и разрыдаться от привалившего счастья. Между прочим, мой организм плохо переваривает свинец, которым потчует так называемая «демократия». Мишич не заметил, как вздрогнул Америка. Проклятый славянин практически точь-в-точь повторил слова своего родственника. Очень, очень неосторожно с твоей стороны, Сербия... и глупо. Что позволено Юпитеру, не позволено быку, а остатки силы – которой, считай, у него и не было – серб потратил на отчаянное сопротивление огню. И сгорел. Какое-то липкое, похожее на засахарившийся мед ощущение скрутило ледяным узлом живот Мишичу. Смутное видение, давно запертое в глубинах памяти, настойчиво пыталось выбраться на поверхность... Точно так же его выворачивало наизнанку в тот роковой день на Косовском поле***, когда запятнанный кровью сербских воинов Садык шёл к нему уверенной походкой победителя, со свёрнутым арканом в руках, - чтобы на долгие века Мишич забыл волю, пойманной птицей трепеща в душных объятиях Османской империи. Вука невольно передернуло от гадливости. Он постарался отмахнуться от неприятного воспоминания... и внезапно догадался. Зачем. Глупец, разве это не было предопределенно с той самой минуты, когда в лазоревом небе холодными звёздами вспыхнули бомбардировщики?! Ведь знал. Догадывался. И всё равно скрывал сам от себя, надеясь на чудо, могущее избавить от очередного унижения. Джонс с тщательно скрытым удовлетворением наблюдал за тем, как неверяще распахнулись глаза нахохленного серба, мигом посеревшим в лице и до хруста сжавшим кулаки. По правде говоря, толку с серба было чуть – и без Мишича хватало у Альфреда любовников в Старом Свете, куда лучше очередного тощего (в чем только душа держится?) славянина. Удар предназначался не ему. А тому, кто посмел так жестоко отвергнуть, сделав его посмешищем в глазах других стран. «...Америка, а не пошел ли ты? ... с долгами разберусь, а покровительство свое засунь, куда больше понравится...» **** Бесчувственная, эгоистичная, жестокосердная... до боли красивая сволочь с острым языком и ледяным взглядом. Неужели ты думал, что я просто так отступлюсь? Холодная война не закончилась, нет – пришло время сделать её на пару градусов горячее. - Так спрашиваешь – зачем? – сладко произнес Альфред, словно смакуя каждую фразу и перекатывая слова во рту языком. Американец встал, наконец, со стула и сделал широкий шаг к пошатнувшемуся сербу, побелевшими пальцами ухватившегося за дверцу шкафчика. - Не смей... – прохрипел Вук, судорожно сглатывая и пытаясь взять себя в руки, - не приближайся ко мне! «Руки убери!» **** - Ещё как посмею, - тихо рассмеялся Альфред, загоняя Мишича в угол. Серб отступил еще на шаг – и ощутил лопатками холодную шершавую поверхность беленой стены. Бежать было некуда – и незачем, всё равно рано или поздно это бы произошло... «Как там говорит Йован? Пропадай моя телега, все четыре колеса!» - Ебем ти крв!** – Вук, зло оскалившись, ударил в живот уже нависавшего над ним Альфреда, опрокинув его и заставив какое-то мгновение ошарашенно ловить воздух ртом. Темные глаза серба почернели от ненависти, на миг Джонсу даже показалось, что взгляд Мишича вспыхнул поистине дьявольским пламенем. Увы, сопротивление длилось недолго – ловко сделавший подсечку Альфред засадил потерявшему на мгновение равновесие сербу в солнечное сплетение. Вук отлетел назад, ударившись головой об злополучную стену и потеряв сознание. Изо рта вытекла темная струйка крови, пролившаяся на грудь и смешавшаяся с каплями той, что показалась из вновь открывшихся ран. Альфред раздражённо пнул валяющегося серба, срывая накопившуюся злость, а затем небрежно сгрёб в охапку и понес в спальню, ударом ноги вышибив расшатанную дверь. Сосредоточенно приматывая найденными бинтами руки Мишича, всё ещё не приходившего в себя, к спинке старенькой койки, Альфред вглядывался в черты лица своего невольного противника, только теперь имея возможность рассмотреть вблизи серба. Что-то неуловимое, скрытое в опущенных уголках губ, морщинках у глаз, в жестах и мимике до боли напоминало Джонсу Брагинского. « - Главная твоя ошибка, Джонс, – вера в то, что любую вещь можно купить или продать. - Разве это не так, комми? - А как же честь, любовь, дружба? - Неужели ты до сих пор веришь в детские сказки? Я могу привести сотню примеров, когда подобный товар при случае выгодно продавали – а то и отдавали за бесценок, лишь бы спасти свою шкуру». Американец, вздрогнув, отмахнулся от воспоминаний, с интересом исследуя лежащего Мишича - то проводя рукой по жестким, коротко стриженным темным волосам и по загорелой коже, испещренной многочисленными рубцами, пачкая пальцы кровью; то собственнически обводя черты осунувшегося лица. Теперь он видел скромную, неброскую красоту серба – красоту полевого цветка, выстоявшего наперекор всем стихиям, «всем смертям назло». Да и запах - правда, приглушенный потом, гарью и кровью - был весьма неплох, напоминая благоухание тысячи степных трав, напоенных знойным южным солнцем. Альфред зарылся носом в густые волосы Сербии, стремясь глубже вдохнуть аромат – а затем с внезапно вспыхнувшим желанием, изрядно удивившим его самого, впился в шею Вука жадным поцелуем, оставляя на коже багровую отметину. Серб заворочался под Джонсом, начиная приходить в себя. Голова гудела чугунным колоколом, ей вторило разноголосьем ноющее тело. С трудом разлепив глаза, Вук тотчас же пожалел, что очнулся. - С добрым утром, - ласково произнес Альфред, покровительственно похлопав Мишича по щеке. Тот лишь мотнул головой, передернувшись от охватившего омерзения. – Так говоришь, не переваривает организм демократию? А если так? – Джонс наклонился и прошелся языком по обветренным губам серба, слизывая остатки крови. - Пуши курац!** – отплевываясь, с чувством выдохнул Вук, немедленно заработав за дерзость пощечину. - Сопротивляться бесполезно, Мишич. И тебе, и Брагинскому, который, считай, одной ногой в могиле. Рано или поздно вам обоим придется признать мою победу. - Неправда! Мой брат выберется, ты не знаешь Йована! - Если неправда, то почему он бросил тебя умирать, Мишич? – прошептал Джонс, лихорадочно сверкая голубыми глазами и впиваясь жадным поцелуем в истерзанные губы. – Почему он сейчас не охаживает меня своей трубой, защищая своего любимого младшего брата? Вук устало прикрыл глаза. «Потому что Йован сейчас слишком слаб, я не имею права просить его проливать кровь еще и за меня». - Молчишь? Нечего сказать? Значит, понимаешь, что я прав. «Тебе никогда не понять, Джонс. Ослеплен и одурманен. Тебе не понять...» Серб внезапно ощутил неодолимую слабость – вероятно, то было последствием сотрясения – и на какое-то время впал в забытье, смутно осознавая происходящее. Отгородившись от мира мысленной завесой, он вяло реагировал на попытки Альфреда расшевелить его, почти не чувствуя и не замечая грубых, рваных поцелуев и омерзительных прикосновений трясущихся потных рук, елозивших по всему телу. Садык, пожалуй, в таком случае отступился бы, махнув на непокорного славянина рукой и отложив очередное унижение до следующего раза, но Джонс – будто в него вселился бес – только сильнее ярился, оставляя на коже кровоточащие укусы и расцарапывая заживающие раны – словно что доказывая неведомо кому. Серб очнулся только от особенно яркой вспышки боли, когда Джонс со всего размаху вошел в него, буквально впечатав в жалобно скрипнувшую кровать. Вук задохнулся беззвучным криком, невольно вырвавшимся из груди, судорожно задергавшись и ловя пересохшим ртом воздух – точно безжалостно насаженная на булавку бабочка. Альфред торжествующе оскалился, отчего Мишич стиснул зубы, молясь, чтобы эта пытка закончилась быстрее – но она всё не кончалась, превратившись в один бесконечный миг тьмы и боли, отдавая металлическим привкусом во рту. Сквозь черные тучи пробилась бледно-желтая луна, сверкая тоскливым волчьим оком, где-то тоненько заплакал ветер в трубах, терзая проржавевшие насквозь листы железа. Лунный блик скользнул по бледному лицу Вука, на миг крошечной белой искрой отразившись в бессмысленно распахнутых темных глазах и мазнув серебристым хвостом по густым волосам, отчего казалось, что на голове серба добавилось порядком седины. «А ведь сегодня – ночь на Видовдан», - внезапно подумалось Мишичу, - «на Видовдан... Нет, Джонс не мог знать – какое ему дело до старинных преданий покорённой земли?! И всё же... всё же...» ...Накануне Видовдана, в глухую пору ночи все реки начинают течь красные, как кровь, потому что очень много воинов в тот день оставили свои жизни на Косовом поле... Сознание растерянно барахтается в прохладных сумрачных водах, нежно лижущих искаженное от боли лицо. Очень трудно держаться на плаву, сохранив ясность мысли, почти невозможно противиться – тьма зовет, влечет за собой, обещая избавить от мук бренного тела. Зачем тебе сражаться, Вук? Ради чего? Ради горьких воспоминаний прошлого? «Подчинись, подчинись, сдайся, отдайся...» Конский топот. Лязг кольчуг. Грозный звон мечей. Глухой стук упавшего тела очередного косовского воина, беспомощно раскинувшего руки, точно крылья. На груди расползается зловещее алое клеймо смерти. - Князь... Кня-а-азь! Не успел. Не защитил. Осталось три шага – три злополучных шага, пара жалких метров до распростертого на земле князя... и один убийца... Садык торжествующе рычит, вытаскивая запятнанный багряным меч из груди Лазаря. Не дойдя до цели, Мишич падает на колени, словно пронзённый насквозь невидимым клинком. Как же больно в самом сердце. Как же больно. - Ты опоздал, Вук! Откуда дым, откуда тянет палёным? Ах, пустяки, Альфред, это всего лишь сердце горит и сгорает – три месяца, долгих и страшных. Что тебе до мучений намеченной жертвы? Бог любит троицу... Шепот становится навязчивее, стремительно поглощая крики извне. «Отдохни...» ...все реки начинают течь красные, как кровь... Острые молнии боли бьют снизу вверх, прошивая тело кусающимися разрядами. И всё же: вдох-выдох, вдох-выдох – я ещё жив, я ещё борюсь за право жить, я не сломлен, я не сдаюсь! «Перестань сопротивляться – зачем напрасно терзать себя, зачем... всё может быть по-другому...» - Ты теперь раб, славянин, - а значит, подчиняешься мне! - Так говоришь, не перевариваешь демократию? А если так? Собственный голос кажется чужим, бесплотным, словно бесследно исчезающая дымка на рассвете. Губы силятся произнести одно-единственное имя, в котором – всё. - Йован... Йован! - Полярных волков на свете осталось не так уж и много. Слишком уж развелось на них охотников, - Иван пытается шутить, но серб видит исказившееся от боли лицо, хочет отвернуться – и не может, не может оторвать взгляд от потухших фиолетовых глаз, от черной ледяной пропасти в расширенных зрачках – и падает, падает, падает вниз, в прозрачное весеннее небо... - Зря стараешься, Мишич, ты теперь – мой! Холодные звезды вспыхивают на горизонте. Одна, две, три... Серебряные блики сверкают на узком клинке дамасской стали. Багряные капли сербской крови медленно стекают по лезвию сабли и расцветают маками на горячем песке – и на нем же сиротливо лежит разрушенная красная черепица домов. Сербия хрипло смеется из последних сил, выплевывая язвительный хохот в лицо оторопевшему Альфреду. Кривая улыбка кажется черной трещиной на бледно-сером мраморе губ. - Тебе не понять, Альфред. Никогда. ...красные, как кровь... «Уходи... уходи во тьму...» Последний стон, исторгнутый Альфредом, прокатился по стылой комнате зловещим эхом. - Йован... – имя прозвучало совсем тихо, обреченно, словно последний вздох умирающего. Но Джонс уже не слышал шепота, уйдя в себя, его потряхивало, будто в лихорадке. Сербия обессилено прикрыл черные, как уголь, глаза и провалился в небытие, утонув, растворившись в прохладных водах, сомкнувшихся над головой. Наступившая тишина рухнула надгробной плитой на смутно белевшие в сумраке комнаты тела. Было слышно, как вдалеке, у самой кромки горизонта гулко грохочет гром отступивших на восток молний. - Никогда не пойму, говоришь? – наконец пробормотал Америка. – Что ж, в твоем конкретном случае, Мишич, не обязательно понимать, чтобы победить. А ты у нас, оказывается, чертовски красивый парень, кто бы мог подумать... Альфред устало откинулся назад, прислоняясь к неприятно холодящей затылок и спину металлической спинке и довольно глядя на дело рук своих. Пожалуй, потерянный сон того стоил, решил Джонс, зачарованно смотря на скорчившегося в неестественной позе Мишича. Американец мог бы поклясться, что серб не дышит, если бы не упрямо бьющаяся из последних сил жилка на шее, - настолько незаметно вздымалась грудь Вука, силясь дать ему вдохнуть ещё хоть раз спёртый воздух. Встряхнувшись, Альфред выглянул в окно – ночь подошла к концу, и первые лучи солнца уже успели разбавить чернильную тьму белилами, окрасив небо на горизонте серым и синим. Джонс вздохнул и, порывшись в карманах, достал перочинный нож, ловко разрезав уже не нужные бинты. Неторопливо оделся, изредка поглядывая на лежащего серба, затем, подумав, открыл окно – проветрить комнату. Пошарил в комоде, нашел лист бумаги с ручкой, быстро нацарапал записку, повернулся к выходу и – исчез. За всё это время Вук так и не пошевелился. Возвращение в реальный мир далось мучительно – Мишич будто увяз в бесконечной капле тягучей смолы, беспомощно барахтаясь и отчаянно пытаясь вынырнуть на поверхность. Когда он наконец открыл глаза, солнце уже успело наполовину пройти свой привычный небесный маршрут, методично испепеляя жаром землю. Пересохший тысячью пустынями рот безмолвно вопиял о глотке воды, затёкшие конечности спевшимся многоголосьем требовали немедленно начать хоть как-то двигаться. Ухватившись за спинку койки, Вук заставил себя подняться и встать с кровати. Тело мелко дрожало, предательски подкашивались ноги, но серб упрямо продолжил передвигаться по квартире, пытаясь привести в относительный порядок если не жилье, то хотя бы себя. Тщательно прибравшись и вымывшись, Мишич хотел было прикрыть окно, когда его взгляд упал на смятый лист бумаги, сиротливо белевший на старом комоде. Вчера его там не было. Точно во сне, Вук протянул руку за запиской. «Хэлло! Забыл сказать – сегодня Милошевича выдают Гааге*****, это решили на вчерашнем заседании. Впрочем, не всё ли тебе, Мишич, равно? P.S.: Мне понравилось. Как-нибудь повторим» Клочки бумаги медленно кружились в воздухе, белыми хлопьями оседая на пол. На запыленной взлетной полосе столпилось много народу, воздух гудел от разноголосья сотен людей, пришедших увидеть бывшего президента Сербии. Некоторые плевали ему под ноги, злорадно улюлюкая, некоторые сочувственно смотрели вслед Милошевичу, качая головой – но большинство смущенно опускали глаза, когда Слободан, гордо выпрямившись, проходил мимо них. Бывший президент, сопровождаемый угрюмыми охранниками, неспешно шел и всматривался в толпу, словно ища и не находя кого-то. Подойдя к трапу, поблизости которого, точно стервятники, столпились репортеры, ослепляя вспышками камер, Милошевич обернулся – и встретился взглядом с Сербией, будто из ниоткуда возникшим среди разгоряченных людей. Бесконечно долгий миг они оба не отводили глаз, пытаясь прочитать, что чувствует и думает другой. Наконец Милошевич наклонил голову и печально улыбнулся. - Знаете ли вы, - казалось, он ни к кому в особенности не обращался, а только озвучил пришедшую в голову мысль, но толпа притихла, ловя каждое слово, - знаете ли вы, что сегодня Видовдан? На взлетной полосе на мгновение воцарилась гробовая тишина, всплеснувшаяся затем удивлённо-боязливыми шепотками. Вук окаменел, впившись взглядом в Милошевича. А тот, отвернувшись и ни на что не обращая больше внимания, невозмутимо поднялся по трапу. Дверь за ним захлопнулась с обречённым лязганьем опустившейся решётки клетки. Людей увели со взлётной полосы, давая лайнеру возможность взлететь. - Теперь-то узурпатор будет наказан по заслугам, верно? – Ненавистный голос застал Мишича врасплох. Рядом стоял Альфред, хищно поглядывая на приготовившийся к взлёту самолет. Серба замутило. Как Джонс смеет приближаться к нему, широко при этом улыбаясь? Покровительственно хлопать по плечу? Пожирать глазами, будто законную добычу? Мишич спрятал лицо в ладонях, пытаясь совладать с нахлынувшими чувствами. «Кончилась твоя воля, Вук. Снова». Поднявшийся наконец в воздух самолет взял курс на Гаагу, прочертив за собой на васильковом небе белую полосу. _________________________________________________________ * Ракия - традиционный алкогольный напиток южных славян и румын. Крепость может колебаться от сорока до шестидесяти градусов. По степени популярности и ритуальной значимости сравнима с нашей водкой. ** 1)"Бре!" - аналог нашего "Бл..!" 2)"Ебем ти крв!" - выражение агрессии по отношению к кому либо, крайняя степень неодобрения. В общем-то, о значении можно догадаться. 3)"Пуши курац!" - буквально: "Кури член!" - крайняя степень недовольства собеседником, отказ выполнить его просьбу. *** Битва на Косовском поле - поворотный момент в сербской истории. 15 (28) июня 1389 года войска князя Лазаря потерпели поражение в битве с турецким войском султана Мурата, что привело к потере сербской независимости почти на 500 лет. Пожалуй, начиная именно с битвы на Косовском поле, остальные наиболее важные для Сербии события приходятся на Видовдан (день св. Вита) **** Православно взято у Sowelu. См. "План Барбаросса 2.0" ***** 27 июня президентом Сербии Коштуницей и премьер-министром Сербии Зораном Джинджичем было принято решение о выдаче бывшего президента Гаагскому трибуналу как подозреваемого в совершении военных преступлений. На следующий день Слободан Милошевич был отправлен в Гаагу. Газета «Glas» цитирует последние слова Милошевича, которые экс-президент произнёс перед тем, как подняться по трапу на борт самолёта: «Знаете ли вы, что сегодня Видовдан?»