Ranjenik. Раненный.

"Испокон веков гвардии врагов твою душу горем жгли. Но распять твой дух, Чтоб огонь потух, Целым миром не смогли". Отец Феоктист. Сербия "И забыть по-прежнему нельзя Всё, что мы когда-то не допели, Милые усталые глаза, Синие московские метели. Снова между нами города, Жизнь нас разлучает, как и прежде, В небе не знакомая звезда Светит, словно памятник надежде". Николай Добронравов. Надежда

Шли дни. Недели. Месяцы. Отшумело жаркое лето, прогремев напоследок парой-тройкой гроз; в небытие сгинула очередная осень, оставившая после себя горы золотых и медных листьев в качестве платы за постой. Постепенно жизнь вошла в привычное русло – по крайней мере, дневная её часть. При свете солнца Вук работал не покладая рук, восстанавливая разрушенную экономику и поддерживая относительный порядок у себя дома. Изредка ему удавалось выкраивать два-три часа на отдых, и тогда Сербия либо дремал на койке, беспокойно ворочаясь, если снились тревожные сны, либо навещал Черногорию – чтобы убежать от самого себя, от своих мыслей, осаждающих идущую кругом голову... чтобы забыть о неумолимо наступающей ночи. Каждый вечер Вук со страхом ждал, когда комнату в который раз заполнят громкие, режущие ухо звуки речи ненавистного голоса. Иногда сербу везло – Джонс либо выматывался до полного изнеможения, либо согревал чью-то другую постель, и в эти две-три ночи Мишич мог спать спокойно, не боясь, что Альфред придет по его душу и будет требовать с ножом у горла своего. Но проходил день, другой, и на исходе очередного заката Вук снова вздрагивал от жаркого шепота Америки на ухо: «Я скучал по тебе, Сербия...» Опять черным цветком распускалась тьма, опять лилась кровь – далеко не всегда Мишич покорно отдавался на милость победителя, яростно сопротивляясь и порой даже ухитряясь наставить Джонсу синяков, но в итоге тот заламывал упрямого славянина, отыгрываясь за каждый нанесенный удар уже в спальне так, что на следующее утро серб с трудом мог ходить. Ночь сменяла день, день сменял ночь – время быстро летело, а от Ивана по-прежнему не было ни одной весточки. Ходили слухи, что у Брагинского серьёзные неприятности, чуть ли не очередная гражданская война, и он вынужден просить помощи у Европы и у ненавистных США*, - но Вук не хотел верить. Однажды Сербия даже серьёзно – так что следы оставались заметными ещё добрых два дня – побил Альфреда, принявшегося в его присутствии издеваться над Россией и намекавшего на скорую гибель Ивана – «раз уж этот недобитый комми унизился до попрошайничества». Конечно, Вуку потом изрядно досталось от взбешенного Джонса – Мишичу пришлось проваляться в постели несколько суток, пока организм полностью не восстановился, - но американец усвоил урок и подобные темы больше не поднимал. По крайней мере, когда в поле зрения находился Сербия. В тот морозный зимний день, казалось, всё шло как обычно – после полудня Вук пошёл на очередной «инструктаж», нудно зачитываемый ему Альфредом и представлявший собой гремучую смесь приказов и непроходимой пропаганды «разумного, доброго, вечного» (в американском представлении, естественно). Пока Джонс, будто находясь на митинге, вдохновенно вещал перед сербом, тот отрешенно смотрел в окно, разглядывая причудливые ледяные узоры на стекле и стараясь не зевать слишком уж откровенно. «Господи, неужели ему самому не надоело нести подобную чушь? Хоть бы поскорее заткнулся...» Голос американца настойчиво пытался пробиться в сознание серба, становясь то громче, то тише: - Как говорил Генри Форд, масштаб жизни каждого человека должен находиться в должном соотношении с услугами, которые он оказывает обществу... Это означает, Сербия, что мы все должны трудиться не покладая рук, дабы наше будущее, как и будущее наших потомков, было достойным гражданина мира... Демократия – вот ключ к решению многих и многих проблем... Кстати, Мишич, нужно подписать разрешение на ввоз дополнительного оружия, но с этим можно не торопиться... Последние слова заставили упомянутого Мишича проснуться и открыть рот, дабы справедливо возмутиться наглости Джонса, уже успевшего построить на его земле очередную базу НАТО, которую с присущим неизменным пафосом назвал «Bondsteel»** - в честь некоего героического сержанта, воевавшего во Вьетнаме. Для Сербии – учитывая перевод слов, образовавших фамилию – название ассоциировалось со стальными наручниками, крепко сковавшими ему руки. Но рвавшиеся наружу непарламентские выражения застряли у Вука в горле. Он почувствовал, как кто-то ступил на его землю. Кто-то очень, очень знакомый... чьё приближение он давно научился угадывать за сотни вёрст... звук чьей уверенной гулкой поступи узнает из тысяч других... Неужели?! Лицо Вука озарилось сияющей счастливой улыбкой – впервые за долгие-долгие месяцы. - Эй, Мишич, чего скалишься? – Америка почуял неладное. – Не сметь отвлекаться! - Йован пришел... – не обращая внимания на окрик, прошептал Мишич, продолжая широко улыбаться, - всё-таки пришёл... Серб, сметая и опрокидывая всё на своем пути, поспешил к выходу. - Куда?! А ну стоять! - Пошёл ты знаешь куда, Джонс? – не оборачиваясь, Вук сбросил руку Альфреда со своего плеча, пинком открыл жалобно скрипнувшую дверь и рванул на улицу. Ошарашенный и недоумевающий Америка выскочил следом за ним. «Какая, чёрт подери, муха укусила Сербию на сей раз?» Выйдя из здания посольства, Альфред тут же понял – какая. По заснеженным улочкам Белграда к ним обоим приближался, широко шагая и оставляя в снегу глубокий след, проклятый Брагинский. Неизменный шарф русского реял на ветру, будто знамя. Русский равнодушно скользнул по Америке взглядом, словно Альфред был ничем не примечательным объектом окружающей обстановки, и повернулся к сербу, радостно кинувшемуся к брату. Джонс угрюмо молчал, сгорая от жгучей ядовитой ревности, видя, как вспыхнули фиолетовые глаза Брагинского, как крепко сжимает в своих объятьях и кружит плачущего от счастья Мишича и, поставив того обратно на грешную землю, с грустной, пронзительно-нежной улыбкой вытирает Вуку слёзы, утешающе говоря что-то своим мягким, глубоким голосом. Снег повалил сильнее, обильно припорашивая волосы белыми хлопьями, поднялся ветер, безжалостно бросавший в раскрасневшиеся лица холодную мокрую кашу, но хотя и сербу было в данный момент абсолютно плевать – Иван, положив одну руку на плечо брату, энергично махнул другой в сторону виднеющихся многоэтажек. Вук согласно кивнул, и оба направились по дороге, ведущей в спальные районы, - скорее всего, домой к Мишичу, пришёл к очевидному выводу американец. Джонсу до смерти хотелось проследить за сладкой парочкой, но подобную мысль пришлось отринуть сразу – Брагинский чуял врага за вёрсту, а уж Вук тем более – он находился на своей земле, так что незаметно подкрасться не получилось бы. Америка до хруста сжал кулаки, отчаянно желая оказаться сейчас на месте Сербии – чтобы его обнимал русский, так что было бы слышно гулко стучащее сердце, чтобы ему Иван так счастливо улыбался, переплетая свои пальцы с пальцами Альфреда... Пытающий выплеснуть ярость Джонс ударил по стене кулаком, оставив глубокую вмятину, развернулся в противоположную сторону и ушёл, в красках представляя, что он сделал бы с Иваном, имей такую возможность. Но легче на душе не становилось. А Сербию переполняло такое огромное счастье, что он напрочь забыл обо всём, что произошло и произойдет, живя сейчас только настоящим моментом, ведя запутанными тропами Ваню к себе домой. По дороге братья зашли в магазин – Россия нагрянул неожиданно, а в холодильнике серба зияла удручающая пустота, лишь ополовиненная кастрюля с давнишней похлёбкой-чорбой сиротливо притулилась в дальнем углу. Дорогого гостя следовало, однако, хорошенько накормить – и не абы чем – поэтому Вук решил взять у знакомого продавца грудинки, свинины и сыра на плескавицу***. Слава богу, дома еще оставались заранее припасённые приправы и зелень, подумал Мишич, лихорадочно сгружая покупки в пакет. Остаток дороги они скоротали болтовней о всякой незначительной ерунде, улыбаясь и хохоча, но оба чувствовали, что главный разговор – впереди, и оттого обоим было волнительно и страшно. Придя домой к Мишичу, Иван вызвался помочь тому кашеварить, почистив картошки на гарнир. Раз! два! – дело спорилось, кожура буквально слетала с овощей в считанные секунды, а серб тем временем колдовал над котлетами, что-то бурча себе под нос. - Шаманим помаленьку? - Есть такое дело, - хитро улыбнулся Вук, отчего его темные глаза лукаво сверкнули, - например, снимаю сглаз и вешаю его на уши. Не хочешь причаститься? Только ручку позолоти заранее... - А глазик тебе не позолотить, родной? - Ну вот, в который раз литовский праздник Обломайтис устраиваешь, - фыркнул Вук, сражаясь с котлетами, норовившими плюнуть в него раскаленным маслом, - я, может, хотел нести свет в массы... -...За определённый маленький гешефт, - прогнусавил Иван, ставя кастрюлю с картошкой на плиту. Пара капель попала-таки в сковородку, отчего ошалевшее от такого святотатства масло устроило артобстрел, чуть не попав обидчику в глаз. Ваня поспешно отодвинулся от плиты, пережидая бурную ярость взбесившейся жидкости. – Как некоторые особо одарённые граждане. Вук помрачнел, машинально стиснув кулаки. Этот жест не ускользнул от Брагинского, не спускавшего глаз с родича. - Всё в порядке, брат? – в голосе Ивана прозвучала неподдельная тревога. Не выдавать. Ему и так хватает забот, незачем еще беспокоиться понапрасну. - Если не считать постоянных завываний Альфреда о демократии, как на очередном пленуме ЦК КПСС, - губы русского тронула улыбка, и Вук слегка перевел дух, - то жить можно. А у тебя, слышал, новый президент? - Да, Путин. - И как он тебе? - По крайней мере, действительно работает с документами, - усмехнулся Россия, - а не под благовидным предлогом надирается в кабинете. И на том спасибо. - Да уж, - согласился серб, вспоминая одно из особо выдающихся ельциновских выступлений. И мысленно благодаря Господа за услышанную и исполненную просьбу. Конечно, выглядел Иван до сих пор неважно, но исчезло затравленное, полное отчаяния и горя выражение глаз – теперь в них можно было увидеть постепенно разгоравшуюся ярче искру надежды. Не зря, наверное, президента зовут Путиным – он показал своему подопечному дорогу, и дай-то Бог, чтобы та оказалась правильной. Картошка наконец уварилась, и Ваня аккуратно слил воду в металлическую раковину, поставив кастрюлю на стол. Порылся в холодильнике, нашёл сливочное масло, не скупясь, отрезал кусок. Застигнутое врасплох, оно быстро таяло, пропитывая картошку. Через некоторое время подоспела и плескавица, дивный запах которой успел разнестись по всей квартире, заставляя глотать слюнки. Чайник радостно засвистел привычную песенку, Вук добавил кипятка в чашки с заранее положенным сахаром и заваркой, размешал и поставил на стол рядом с тарелками с едой – хотя и Сербия не имел такой привычки, считая чай чем-то вроде лекарства от простуды, но ради Ивана всегда держал в заначке упаковку-другую. Две стопки крепчайшей «домачей» ракии посверкивали в свете лампы гранеными боками. - За твое здоровье! - Живели! – Вук лишь слегка пригубил ракию, то же проделал Иван, за прошедшие века изрядно поднаторев в культуре пития балканских народов. По телу разлилось приятное тепло, заставляя кровь веселее бежать по жилам. - Эх, хороша! Сам делал? - Да, - Вук зарумянился от похвалы, - лет пятнадцать настаивалась. Тогда было, помнится, жаркое лето, фруктов уродилось немеряно, с ног сбился, пока все не собрал. Напёк изрядно ракии – правда, семь потов сошло. Зато своя! - А я наливку вишневую делал недавно. Пожалуй, захвачу в следующий раз... - Главное – в процессе дегустации не пойти по стопам твоего бывшего президента, - подковырнул Сербия. Россия фыркнул и чуть не подавился. Пришлось хлопать кашляющего страдальца по спине. Постепенно Иван выровнял дыхание, и Вук, облегченно вздохнув, отстранился. Разговор вскоре наладился, хотя каждый избегал говорить о своих проблемах. Иван рассказывал про жизнь с Гилбертом, хваля своего – чего греха таить – ближайшего друга и соратника. Серб не ревновал, понимая, что сейчас он мало чем мог помочь брату, и не желая Ивану одинокого прозябания во тьме. «Случись что, Пруссия всяко лучше присмотрит за Йованом. Не о чем горевать». - ...А после второй сомлел, - развеселившись, говорил Брагинский, - пришлось тащить в свою комнату, а он тряпкой обвис и только носом бравурный военный марш наяривает. Ну, потом приучили потихоньку... - И каков нынешний рекорд? – улыбнулся Вук. – Думаю, под твоим чутким руководством Гилберт должен был достигнуть определенных успехов. - В последний раз сломался на пятой, не считая нескольких бутылок пива. - Изрядно! - Ага, всё грозится теперь меня догнать и перегнать, - закатил было глаза Иван, но не сдержался и рассмеялся. Звуки его смеха золотыми бубенцами рассыпались по кухне. Вук улыбнулся в ответ и тут же досадливо поморщился: зачесалась шея, давая знать о заживающей ранке. Забывшись, серб с наслаждением поскрёб зудящую кожу, на мгновение отодвинув мешающий воротник и позволяя увидеть темно-красную отметину. Он опомнился, только когда заметил пристальный взгляд Брагинского, уставившегося на шею родича и изменившегося в лице. Губы русского побелели. Серб спешно поправил воротник, закрыв ладонью след и мысленно костеря себя на все лады. «Расслабился, дркач***! Уберёг покой, нечего сказать! Теперь-то как выкручиваться будешь?» - Чего ты на меня так смотришь, Йован, будто привидение увидел? - Что у тебя на шее? – выдавил Брагинский из себя. Русский неверяще смотрел на Вука. - Заехал себе неудачно... шваброй... когда пол мыл, - сочинял на ходу Мишич, пытаясь придать лицу невинное выражение и проклиная себя за то, что не догадался заранее придумать более убедительную версию, - бывает, ничего криминального в этом нет! - Если нет, то почему ты прикрываешься ладонью? Вук поспешно убрал руку. Нутром серб уже почувствовал бесполезность дальнейших слов, но всё-таки продолжил: - Говорю же, Йован, - просто синяк. Не обращай внимания. - От обычного синяка так не отпираются. Швабра-то, по всей видимости, была с зубами? - Не плети ерунды. - Могу сказать тебе то же самое. Покажи мне шею, Вук. - Йован... Не надо, пожалуйста... Но Россия уже шагнул к Мишичу, одной рукой отодвигая и держа вцепившиеся в воротник пальцы серба, а другой убирая заслонявшую отметину ткань. Шепот Вука - «тебе нельзя видеть...» - беспомощно повис в воздухе. Позже Сербия не раз и не два возблагодарит Всевышнего, что не попустил увидеть раны ещё у посольства, в присутствии Америки. Тогда бы он, пожалуй, не смог бы остановить Ивана – и исход драки давних противников невозможно предугадать... А пока Мишич замер, по-волчьи тоскливо глядя на брата, едва прикоснувшегося к багровому следу и тут же отдернувшего пальцы, будто боясь повредить своим неосторожным движением. В глазах русского плескался непритворный ужас, выдавая немой вопрос: кто? Кто мог сделать подобное? И главное – за что?! На ум приходил только один ответ. «Вот как ты причиняешь добро и несешь демократию, Альфред...» Иван снова осторожно дотронулся до укуса. Поникший Вук стоял смирно и больше не делал попыток помешать, только внимательно и тревожно всматриваясь в лицо родственника. Следу не больше двух-трех дней, отметил русский, рана не успела окончательно зарубцеваться. Брагинского прошиб холодный пот: вряд ли бы американец ограничился одним поцелуем. А значит... значит... В кухне ощутимо повеяло морозом. Лампа опасно замигала, грозясь перегореть от избытка чувств. У серба волосы на загривке встали дыбом от гнетущего молчания. Он положил руку Ивану на плечо, но тот не реагировал, бессмысленно уставившись куда-то вдаль. - Часто он... так? - Нет. - Врешь ведь, - безжизненно произнес Иван. – По глазам видно. - Йован. Послушай меня. Если ты узнаешь правду, нам обоим легче не станет. - Какую правду, Вук? «Поздравляю, Мишич, - ты кретин. Ну почему я не могу держать язык за зубами?!» Серб промолчал, потупив взор. А Россия только сейчас заметил, что родич бережет левый бок, морщась, если нечаянно задевал локтем. Искра страха, вспыхнувшая прошлым летом и долгое время тихо тлевшая, превратилась в бушующее и терзающее душу пламя. «Не выдавать». – «Я должен увидеть!» - Что у тебя с боком? На лице серба отразилось замешательство и испуг, что только укрепило Брагинского в своих подозрениях. Иван попытался было задрать рубашку, но Вук шарахнулся в сторону, выставив вперед руки: - Нет, Йован... - Прошу тебя, брат. Вук устало покачал головой. Его живые темные глаза потускнели, на миг показавшись принадлежащими ветхому старцу. - Тебе всё равно не удалось бы долго скрывать. Молчание. Печальный вздох. - Вук... Посмотри на меня. Посмотри хорошенько. Я понимаю, что ты не хочешь показывать свою слабость, не хочешь обременять ещё и своими заботами. Но, Вук... я, чёрт возьми, твой брат или кто?! Неужели ты мне больше не доверяешь? - Доверяю... Иван заметил колебания серба, прикидывающего что-то в уме. Он терпеливо ждал. Наконец решившись, Вук начал расстегивать рубашку. Пальцы Мишича заметно дрожали, но в итоге серб справился и неуверенно стянул с себя одежду, внутренне сжавшись в комок и приготовившись ко всему. Иван поперхнулся на очередном вдохе. Судорожно закашлялся, широко распахнутыми глазами глядя на изуродованное тело серба. На левом боку расплылся огромный – размером с добрых две ладони – фиолетовый с прозеленью синяк, на правом притулилась россыпь желтоватых синяков помельче. На шее и на ключицах виднелась цепь алых следов поцелуев и укусов, особенно глубокие из которых до сих пор слегка кровоточили, – создавалось впечатление, что сербу хотели вырвать зубами изрядный кусок мяса, но не преуспели в данном начинании. Как во сне, Иван медленно подошел к Вуку, прикрывшему глаза, будучи не в силах видеть выражение лица Брагинского. От напряжения у серба проступили капли пота на загорелом лбу. Русский очень бережно, словно боясь, что от его прикосновения Мишич разлетится на осколки, положил руки на плечи родича и осторожно развернул к себе вздрогнувшего Вука спиной. И со свистом втянул воздух носом. Неестественно выпрямленная спина Мишича окаменела. Он прекрасно знал, что увидел брат: вырезанные на коже лезвием ножа буквы. Раны припухли и слегка покраснели, отчего надпись была видна четче. «U.S.A.». Рабское клеймо. Брагинский издал странный короткий всхлип. Руки сами взметнулись к шее, к давним шрамам – щедрому подарку Золотой Орды; пальцы так обхватили горло, что казалось – Иван силился ослабить жесткую хватку невидимого убийцы, методично душившего его. - Привёл, Субэдэй****? - Вот он – тот самый мальчишка-урус, как ты и велел, Бату. Наглый звереныш! Покалечил целый отряд лучших воинов, прежде чем мы смогли уморить его! Зачем он тебе, Ослепительный? - Не мне, Субэдэй. Эрдэнэ*****! Грязный, оборванный пленник с трудом поднимает голову – чтобы встретиться взглядом с будущим мучителем. Темные, почти черные раскосые глаза монгольского воина бесстрастно смотрят на скорчившегося на земле Ивана, цепко схватывая и запоминая черты его полудетского лица. - Я здесь, Саин-хан. - Делай, что хочешь, Эрдэнэ, но урусы должны наконец подчиниться! - Не беспокойся, Ослепительный. Я обломаю его так же, как и других... Иван силится произнести «Не бывать этому!», но губы не слушаются славянина. Он обреченно закрывает глаза, не в силах видеть склонившегося над ним Эрдэнэ, с легкостью схватившего пленника за воротник и потащившего в шатёр. Где-то вдали плакали птицы над разоренным пепелищем родного дома, и ветер кружил серые хлопья, медленно оседавшие на землю... Лицо русского побелело, на лбу выступили маленькие капли пота. Грудь его высоко вздымалась, воздух протискивался в легкие с отвратительно-страшным хрипом. - Не бывать тому... - Йован? Йован! Что с тобой?! Палящее солнце ослепительным белым шаром замерло в зените. Голубое, бесконечно чужое небо обнимает раскинувшуюся золотым покрывалом степь, шелестящую тысячью тысяч трав. Но Иван не видит этого великолепия – он бежит, бежит уже давно, задыхаясь и слыша только собственный стук сердца. Сухие, колючие обломки мертвых стеблей больно впиваются в босые ступни, замызганная старая рубаха промокла от пота, - но Иван твёрдо намерен хоть раз победить в навязанной жестокой игре. Тень огромного степного беркута на миг накрывает славянина. Птица хрипло кричит, вдали слышен конский топот, и печально знакомые звуки раздаются похоронным звоном в ушах. Мальчик уже знает, что будет дальше, - но всё равно из последних сил рвётся вперед, пока петлей свистнувшей в воздухе верёвки его не швыряет о землю. Позже Иван научится мчаться быстрее ветра, не обращая внимания на боль и усталость, истекая кровью и преодолевая огромные расстояния на одном только упрямстве... и придёт время, когда Золотая Орда сам будет бежать с поля боя, унося в ослабевающем теле смертоносную стрелу... Иван с трудом вынырнул из омута тягостных воспоминаний. «Какая же ты сука, Джонс... какая мразь... Я хотя бы знал, за что страдаю – а что сделал тебе Вук?! Решил – раз не получилось со мной, то оторвусь на брате, увязшем в гражданской войне и не имеющем сил ответить достойно на вторжение? И наивно думал, что всё сойдет с рук?» Глубинный, нутряной гнев, крепко засевший в груди ещё с тех далеких времен, густой горячей волной прокатился по телу русского, заставив опешившего Мишича отшатнуться назад. Черно-фиолетовая зловещая аура окутала Ивана, распространяя по квартире мертвенный холод. Лампа тоненько, слабо зазвенела и треснула, окончательно погаснув. В наступивших сумерках Брагинский казался существом из ледяного ада, всполохи материализовавшейся ауры бросали мрачный отсвет на окаменевшее, дышащее непреклонной решимостью лицо. Пальцы стиснули хищно блеснувший обрезок стальной трубы. Вуку хватило одного взгляда, чтобы понять намерения родича. - Нет, Йован! - Отпусти, Вук! – Брагинский попытался вывернуться из неожиданно крепкого захвата, не причинив при этом вцепившегося клещом сербу особого вреда. Получалось плохо – на что, собственно, и рассчитывал Мишич. - Йован, одумайся. Как ты будешь жить потом – Америка и так не дает сейчас тебе прохода, а что будет, если ты сам, своими руками, сейчас подкинешь удобный повод разделаться раз и навсегда? - Плевать я хотел на дипломатию! Эта гнида смеет издеваться над тобой! Прости, брат, - с этими словами русский, зажмурившись, словно от боли, резко крутанулся на месте, стряхивая с себя Мишича, словно сметенного порывом ветра, на пол. И приготовился шагнуть в пустоту – чтобы перенестись как можно ближе к Альфреду. Фиолетовые сполохи сделались ярче, взметнувшись до потолка. «Нет, Йован. Однажды я совершил большую ошибку, стоившую нам обоим порядком крови и смерти – и не позволю тебе пострадать вновь...» Но что делать? Вук чувствовал, что ещё миг промедления – и он не успеет... Решение пришло в ту же долю секунды. Иррациональное, нелепое, безумное – но оказавшееся впоследствии единственно правильным. Безжалостно рвя жилы, до предела напрягая измученное тело, Вук пересек отделявшее расстояние одним прыжком. Сбил с ног обернувшегося посмотреть на брата Брагинского, обхватил похолодевшими пальцами родное лицо и легонько, совсем легонько поцеловал краешек губ. - Йован... Йово, Йовиша... Ваня... Ошарашенный Иван молча смотрел на склонившегося над ним Вука. Фиолетовая аура тут же испарилась, лицо русского обрело вполне человеческое выражение растерянности и удивления. - Вук... - Я не позволю тебе совершить ошибку, - тихо проговорил Вук. – Помнишь Турцию, Йован? Садык ведь издевался надо мной полтысячелетия – Джонсу до его извращений, как до Пекина раком. Иван невольно хмыкнул, внимательно слушая и, к облегчению серба, не делая больше попыток уйти. - Я грезил о мести ежечасно, упиваясь мысленной расправой над Турцией. Но однажды мне приснился Бог, сказавший – «Вук, разве ты не помнишь слова своего Лазаря******? Не забывай». Это был знак. Знак, Йован, что Богу с небес лучше видно, кого и как карать. Я внял и стал терпеливо ждать обещанного возмездия. Верил. И Садык потерял в конце концов власть и влияние – где он теперь, брат? Потомки гордых османцев вкалывают на неверных, на немцев, практически даром, а сам Турция тщетно добивается принятия в ЕС. - Долго же пришлось ждать... - Я готов, Йован. К тому же – Джонс... он, по сути, мальчишка. Сам загонит себя в ловушку. Гораздо быстрее, чем тот же Садык. Разве ты не чувствуешь то же самое? Иван задумался. В фиолетовых глазах окончательно угас металлически-холодный блеск. - Может, ты и прав, Вук. Во всяком случае, время покажет. - Тогда вставай. Ишь, разлегся на полу, как на пляже в Золотых Песках, холодный же! – заворчал успокоившийся серб, помогая Брагинскому подняться. – Нашел, где загорать! - А чьими молитвами я там оказался? – парировал Иван. – Хотя, надо сказать, пол у тебя – точно пуховая перина, даже и вставать не хочется... - Спасибо, что оценил, родной! Хочешь, отдам? – серб сделал широкий жест рукой. – Чего не сделаешь для любимого брата! - Обойдусь как-нибудь, не лишать же тебя ценного имущества, - широко улыбнулся Брагинский, окончательно утвердившись на грешной земле. Хмыкнув – мол, упускаешь своё счастье! – Вук принялся придирчиво отряхивать и поправлять одежду русского. Тот стоял смирно, молча смотря на хлопочущего брата. Но когда Вук в очередной раз занес руку, Иван, подчиняясь непонятному даже для него самого порыву, перехватил её и осторожно коснулся губами натруженных пальцев. Серб поднял на Ивана взгляд, и в темных глазах Мишича русский увидел столько любви и преданности, что измученное сердце противно заныло, завыло от боли, забилось в груди раненой птицей, прося о пощаде. «Вук... Родной, любимый, любящий брат... преданный – мне... и преданный – мной...» - Вук, - Иван порывисто обнял брата, уткнувшись тому в шею, - Вуко, Вучко... - Всё хорошо, брат. Всё хорошо. Не казни себя. - Я должен был защитить тебя! - Йован, - покачал головой Вук, - мы оба прекрасно знаем причину. И я не настолько переменчив, чтобы из-за одной неудачи забыть всё, что ты сделал для меня. Я... люблю тебя, Йован. И буду любить и помнить, несмотря ни на что, слышишь? Веришь? Иван поперхнулся возражениями, закашлялся и отстранился от Вука, пристально глядя в глаза, не смея верить в услышанное. Когда-то русский верил в дружбу народов и возможность братских отношений – но жизнь упорно доказывала обратное, окончательно разрушив надежды девять лет назад... Огромный ком застрял в горле, мешая говорить, но Иван ухитрился выдавить: - Ты не зарекайся, Вук. Мало ли что. - Не веришь, значит... Что ж, у меня впереди целая жизнь, чтобы убедить тебя, Йован! - Вук задорно тряхнул головой и, помолчав, тихо добавил: - И я буду с тобой – до самого конца. - Спасибо, брат, - выдохнул Иван. В фиолетовых глазах стояли слёзы, с которыми он отчаянно сражался – но так и не смог победить. Один бесконечный миг братья глядели друг на друга, и каждый знал, что другой видит ту же муку, ту же боль. Сострадание. Давно копившуюся, не излитую до сегодняшнего дня нежность. И бескрайнюю любовь, которая не исчезла, даже когда мосты были сожжены, а связующие нити – порваны. ...было ли так предназначено, чтобы именно сейчас оба наконец поняли, что уже давно связаны накрепко, надолго, превратившись в две неделимые половины одного целого? Бог весть... В холодных сумерках квартиры Иван осыпал поцелуями лицо и шею серба, бережно касаясь загорелой кожи, а тот хрипло шептал имя русского, запуская дрожащие пальцы в пепельно-русые волосы. И сердце Мишича пело, бешено стучало, словно отсчитывая оставшиеся ему мгновения – перед тем как остановиться и рассыпаться пеплом. - Тебе пора, Йован. Слова отдались печальным эхом, оставив после себя горький привкус на губах. Иван поднял затуманенный взор на брата, словно не расслышав прозвучавшей фразы. - За тобой пришел Гилберт. Чувствую, он скоро будет здесь. - Разве прошло так много времени? – растерянно проговорил Брагинский. Русский поглядел на часы и присвистнул: – Ну дела... Неудивительно, что Гил забеспокоился. Видать, подумал, что я загулял на радостях, и решил идти вызволять. Вук неохотно выпустил брата из объятий и пошел одеваться. Когда Мишич справился с многочисленными пуговицами и застежками, Иван уже стоял наготове, успев натянуть потрепанную, видавшие виды шинель. Вздохнув, серб взял Брагинского за руку, и оба вышли во двор. На улице метель давно прекратилась, но запоздалые снежинки ещё кружились в стылом воздухе, грациозно оседая на окружающие предметы. Иван тут же принялся ловить ртом белых мух, совсем по-детски широко улыбаясь и пошучивая под умилённым взглядом Вука. - Здорово, бойцы! Вань, тебя что, так плохо кормили, что решил сам себе пропитание добыть? – раздался ехидный смешок за спинами братьев. - Нет, на будущее тренируюсь – манну небесную хватать, - фыркнул Иван, обнимая Гилберта: – Решил нянькой поработать? - Ага, на старости лет. А то, не дай бог, потеряешься без моего чуткого руководства! - Здравствуй, Гил, - Вук пожал руку Пруссии, а затем, решившись, быстро обнял и прошептал в ухо: «Береги Йована». - Не беспокойся, - тихо ответил Гилберт и отстранился: – Ну что, спасибо этому дому, пойдем к другому? - Погоди, Гил. Я сейчас. Иван подошел к Вуку и взял его ладони в свои. Пепельно-русые волосы казались темно-бронзовыми в тусклом оранжевом свете уличных фонарей. - Спасибо, что заглянул, Йован. Буду рад видеть тебя снова – в любое время. - Вук... - Да? - Обещаю, что выкарабкаюсь в ближайшее время. Обрету влияние. И никакая сволочь больше не посмеет тебя тронуть, брат, - последнюю фразу Иван гневно выплюнул, но тут же устало прикрыл глаза. И, словно ныряя с головой в бездонный омут, едва слышно прошептал: – Я тоже люблю тебя, Вуко, и не дам в обиду. Мишич доверчиво, счастливо улыбнулся – той самой, припасенной только для самых родных и близких улыбкой. Иван наклонился, поцеловал серба в лоб и, развернувшись, поспешно шагнул в пустоту – чтобы брат не слышал оглушительно громкого треска, с которым разлетелось на куски с таким трудом склеенное сердце. Ещё долго Вук стоял в опустевшем дворе, и снежинки сверкали крошечными бриллиантами в темных волосах. И улыбался, улыбался широко и счастливо звездному небу и народившемуся месяцу, забыв про время, прошлое и будущее, забыв про наступающую ночь. А когда вспомнил – впервые беспечно пожал плечами и без страха ступил на порог, не боясь очередного визита. Но Альфред так и не пришёл – как не придет впоследствии и завтра, и еще много-много ночей после – и Мишич спал как младенец, и во сне Иван пел ему песню о чём-то очень, очень важном, но что именно, на утро так и не удалось вспомнить. А на рассвете с востока подул новый ветер, принеся на своих прозрачных крылах запахи весны. И где-то в лесу упрямо вспарывали землю первоцветы в неодолимой тяге к свету и теплу, торопясь начать новую жизнь. ____________________________________________________________ *Имеется в виду конфликт в Чечне, и то обстоятельство, что в 1999 году Россия просила еду у США. Источник: http://lenta.ru/russia/1999/09/29/food_aid/ Чёрт знает, правда или нет. ** Camp Bondsteel – одна из крупнейших американских баз НАТО в Европе. Расположена в Косово. А Косово – это Сербия, товарищи ^]^ ***Плескавица – сербская котлета с начинкой. ****Субэдэй – виднейший монгольский полководец, соратник Чингисхана, участвовал в походах Батыя. Батый – также Саин-хан, Ослепительный. *****Эрдэнэ – имя Золотой Орды. Взято из фикбуковской работы «Следы Империй», автор - Sillshhart ******По церковному преданию, в ночь перед битвой князю Лазарю явился ангел и спросил его, что он выбирает — «царствие земное», то есть победу над турками и благополучие Сербии (но только пока он сам будет жить на земле) или мученичество ради Царствия Небесного (а также обещание, что сербский народ до конца времён останется православным). Лазарь ответил, что «земное царство — на миг, а небесное царство — навек» («земаљско је за малена царство, а небеско увек и довека»).