Преломление

Niemand quält mich so zum Scherz, Ich bringe Licht an euer Herz. Die Entscheidung fällt nicht schwer, Ich geh jetzt heim und hole mein Gewehr. Никто не мучает меня ради забавы, Я несу в ваши сердца свет. Решение дается так легко: Я иду домой за моей винтовкой. Rammstein

      Машина останавливается, жалобно заскулив покрышками. Водитель смотрит на здание перед ним, закрывает глаз и делает несколько глубоких вдохов, пытаясь унять отчаянно колотящееся сердце и шумящую в висках кровь. Тускло-красным сверкает прикрепленный к правой глазнице протез, ему вторит лазерный прицел на пистолете, когда мужчина проверяет оружие и прикручивает на него глушитель. Он смотрит на место, где провел худшие пять лет своей жизни, со злобой, отвращением и паническим, животным, неконтролируемым страхом — больше всего сейчас хочется развернуть автомобиль и уехать отсюда как можно дальше, скрыться, спрятаться и не возвращаться больше никогда. Нет. Не для того он готовился к этому дню последние семь лет.       Не для того он истязал ослабленное тело бесконечными тренировками, не для того проводил в тире по несколько часов в день, пока небольшой и легкий пистолет не стал продолжением руки, а заменяющий глаз протез — практически полноценным органом, не для того работал не покладая рук над проектами, полезными ненавистному ему человечеству, и копил деньги, чтобы, вернувшись сюда спустя годы, просто посмотреть на здание, где он из Артура превратился в подопытного номер четыре-ноль-восемь-пять, а из него — в доктора Зельтзама, и сбежать, поджав хвост, снова. Не для того он жил все это время воспоминаниями о застилающей взор красной пелене и теплой багровой крови на руках, жил с щемящим чувством неудовлетворенности и незаконченности, не для того выбирался отсюда ползком, едва не захлебываясь собственной кровью и с трудом сохраняя ускользающее сознание. Не. Для. Того.       Зельтзам упирается слабыми ногами в пол автомобиля, хватается за привинченные к потолку поручни, подтягивается и рывком, каким-то жутким полупрыжком перебирается в прикрепленную к стенке коляску. Отстегивает ремни, удерживающие ее на месте, открывает заднюю дверь и выбирается наружу, мысленно рассчитывая, сколько времени у него займет снова забраться на водительское сиденье. Он еще не знает, что осуществить это ему сегодня не удастся.       Левая рука привычно ложится на панель управления коляской, на костяшках буреет корочка засохшей крови — кулак он разбил о стену съемной квартиры и потом долго оттирал пятно со светлой краски. Плевать на руку. Пальцы слушаются, нужные кнопки он находит моментально, и это — главное. Только побороть бы страх. Зельтзам не боится умереть сегодня — страх перед смертью пропал после двух недель комы и долгого, невероятно долгого года последующей реабилитации. Для опытов он больше не годится и хорошо знает об этом, как и том, что опыты эти ставить больше некому.       Почему же тогда так бешено бьется сердце, почему дрожат обкусанные, в ярко-красных пятнах, губы, почему само его естество противится задуманному? Стрелять в манекен — совершенно то же самое, что и в человека, только на манекене не заалеет кровавое пятно, и у манекена нет мышц и органов, разрываемых цветком раскрывшейся запрещенной пули. Зельтзам представляет себе это зрелище, представляет гримасу боли и удивления на лице, незнакомом, чужом лице — неважно. Любой из здешних «работников» так или иначе причастен к тому, что с ним в свое время сделали, а значит, для сомнений места нет. Он щелкает предохранителем пистолета и направляется к входу.       Там и возникает первое препятствие — замок. Зельтзам оглядывает его, тихо хмыкает и достает набор отмычек — у него было много времени, чтобы научиться еще и этому, а учился он — спасибо матери-природе — всегда быстро. Раздается тихий щелчок, Зельтзам толкает дверь и заходит в помещение, оглядываясь по сторонам: он почти не помнит это место, да и первый этаж видел только мельком, пока его не затащили в лифт. Неважно. Сориентируется.       Стараясь держаться стены, двигается по коридору, видит силуэт человека впереди и поднимает пистолет. Рука дрожит, красная точка на чужой спине скачет из стороны в сторону. Зельтзам выдыхает, и вздох получается неожиданно громким — стоящий перед ним оборачивается и оказывается совсем молодым парнем, от силы лет двадцати трех. Мальчишка роняет бумаги, которые держал в руках, пятится и открывает рот, но не успевает ни сказать, ни даже крикнуть — раздается глухой хлопок, и на светлой рубашке расплывается багровое пятно. Совсем как в долгих фантазиях Зельтзама, которыми он жил все эти годы, и от осознания, что давняя мечта воплощается в жизнь, на его лице, по которому скользят красные блики, появляется полубезумная улыбка. Только успокоившееся было сердце снова набирает темп, в ушах шумит, и он, забыв об осторожности и ощущая мрачный и дикий восторг, двигается дальше, распахивает первую попавшуюся дверь и делает еще четыре выстрела: по два в каждого из находящихся в помещении людей. Смотрит на растекающиеся по полу бордовые лужи, на то, как один из людей сдавленно хрипит и хватается за рану, оглядывает кабинет растерянным взглядом. Отступает, захлопывает дверь и открывает следующую. Быстрее, только быстрее, выстрелы, конечно, заглушаются, но хлопки все равно должны быть слышны. В соседней комнате оказывается женщина, примерно одного с Зельтзамом возраста, и, столкнувшись с ним взглядом, тихо произносит:       — Господи Иисусе…       — Я здесь долбаный Иисус, — хрипит Зельтзам и тихо смеется. — Мессия! Даже возраст, твою мать, такой же. — Он поднимает пистолет и стреляет — легко, почти небрежно. — А когда я Бог, умирают все¹.       Он стреляет еще раз — в голову, с улыбкой глядя на то, что остается от лица, вынимает магазин из пистолета, перезаряжает его — благо патронов у него в коляске лежит еще предостаточно, на всех хватит. Дальше все в каком-то сплошном кроваво-красном мареве: Зельтзам не помнит, сколько раз и в кого он стреляет, не слышит ни вскриков, ни звука падения тел — ничего, кроме стука собственного сердца и выстрелов. Семь хлопков — перезарядка — следующие семь хлопков — опять перезарядка. Он не думает ни о том, что будет, если патроны у него все-таки кончатся, ни о том, что будет делать, если испачкает колеса или одежду кровью, ни о чем, кроме того, что ему хорошо, невероятно, восхитительно хорошо. Зельтзам чувствует себя невероятно сильным, быстрым, ему кажется, будто у него за спиной — раскрывшиеся во весь размах крылья, и он счастлив, он ликует, он радостно улыбается…       — Артур! — голос, раздавшийся за спиной, по эффекту сравним с ведром ледяной воды, вылитой на голову.       Он оглядывается — сначала через плечо, потом разворачивает коляску полностью — и смотрит на лицо когда-то лучшего друга, о котором почти не вспоминал все эти семь лет. Несколько секунд оба проводят в молчании, держа друг друга на прицеле, и за это время — безбожно, черт возьми, короткое время — Зельтзам отчаянно пытается прийти в себя, спуститься с небес на землю, придумать, как скрыться. Красная точка лазера мечется из стороны в сторону на груди Сандерса, рука снова начинает дрожать, и Зельтзам понимает, что не может выстрелить. Да какого хрена?..       — Положи оружие, — ровно и успокаивающе говорит Сандерс, но он продолжает держать пистолет в вытянутой руке. — Положи. Ты же знаешь, я хочу тебе помочь.       В этом «я хочу тебе помочь» Зельтзам слышит только насмешку Судьбы² — над собой, над происходящим вокруг, над всем, и он, опуская руку, громко и истерично хохочет, запрокидывая назад голову, хохочет до тех пор, пока не начинает кашлять и давиться подступающими к глазу слезами, пока живот не сводит ноющей болью, пока перед взглядом не начинают мелькать багровые пятна, пока он не выплевывает, стараясь в одно слово вложить всю неизрасходованную ненависть:       — Поздно.       Поздно, поздно, поздно, слишком, мать вашу, поздно пришла эта «помощь». _____________ ¹ Вольная интерпретация строки из The Reflecting God. ² Судьба в мировоззрении героя играет роль Бога, поэтому она с заглавной буквы.