why i'm not?

– Ругать будешь? – спрашивает Сонмин, глядя поверх плеча Тэуна. В голосе – ни капли страха или сожаления. Как и всегда, впрочем. – Сам как думаешь? – ответить вопросом на вопрос – одна из уловок, которую Тэун перенял у мелкого. Как говорится, иногда и яйца курицу учат. Хотя в их случае и не совсем, кажется, уместно. Сонмин в своих изодранных на немецкий крест джинсах и старой тэуновой кожанке никак не смахивал на цыпленка. На задиристого петуха – возможно. Сонмин предсказуемо не отвечает. Брошенный портфель лежит у дивана; половина учебников вывалились неаккуратной кучей. Из дневника торчит краешек белой записки, и Тэун более чем уверен, что там – очередное приглашение престарелой миссис Ли на воспитательную беседу с обаятельным старшим братом проказника Чхве Сонмина. Какого, к черту, брата, у них даже фамилии разные. Хотя официозно-презрительное «опекун» Тэун ненавидит еще больше. – Когда ты угомонишься? – устало спрашивает Тэун, стягивая удавку галстука, который черной змеей падает на быльце кресла. Сонмин щурится и смахивает с глаз выкрашенную челку. Ядрено-красный, убийственный цвет, но мелкому идет. Тэун думает, что он-то ладно, он закаленный, а вот как классная руководительница при виде этого пожара на голове своего ученика в обморок не упала, это вопрос. – А ты ремнем отшлепай, папочка, – последнее слово Сонмин тянет особенно ехидно, искривляя губы. – Хен. Элементарные правила вежливости, Сонмин. – Как скажешь, папочка, – щебечет Сонмин и сгибается в поклоне. – Спасибо, что заботишься обо мне и иди нахуй, хен. Хен. С десятилетней разнице в возрасте, взваливший на себя в свои двадцать шесть бремя опекуна, заботливый, спокойный, уважаемый хен – просто розовая мечта всех матерей, имеющий дочек на выданье. Или скорее голубая – учитывая нежные и не очень чувства к собственному подопечному. Хен, нахуй. Тэун невозмутимо проходит на кухню, устраняя по пути следы разрушений. Сонминовы кеды – на полочку, рюкзак – поднять, книги – сложить. Все спокойно, неторопливо, без тени гнева или раздражения. Тэун точно знает – от этого Сонмин выбесится еще больше. – Ты пойдешь к этой стерве? – кричит Сонмин из гостиной, пока Тэун возится с микроволновкой. Не дождавшись ответа, Сонмин возникает в дверном проеме – опирается о косяк и долго наблюдает за старшим, скрестив руки на груди. – Ей просто по кайфу с тобой трепаться. Готов поспорить, завтра она всучит тебе свои печеньки с корицей, – добавляет Сонмин, когда пищит микроволновка. – Она сделала это две встречи назад. Ешь, – Тэун кидает на стол тарелку с кимчи и выходит, не удостаивая школьника и взглядом. Пусть бесится. Какого черта эта мелкая зараза вообще манипулирует Тэуном как марионеткой. И ладно бы деньги тянул – разве добрый Тэун сиротке бедному откажет? Но Сонмину по душе игры, где ставки выше, чем новенький PlayStation. Хотя у Сонмина он есть – Тэун подарил. Просто так. Само собой, Сонмин не остается на кухне – есть в одиночестве, вот еще. Тэун бездумно щелкает пультом по каналам, когда Сонмин усаживается на ковре по-турецки, опираясь на диван. Кислотно-красная макушка Сонмина – почти у самых тэуновых коленей. – Тебя не заебало? – спрашивает Сонмин и чуть не давится: его рот полон острой капусты, и вместо слов получается едва различимое мычание. Но Тэун понимает – он давно научился читать Сонмина и без слов. В конце концов, они больше десяти лет живут вместе. Почти год – в одиночестве. – Не выражайся, – Тэун отвешивает младшему несильный подзатыльник. – Где слов таких нахватался? – От тебя, – хохочет Сонмин, орудуя палочками. Парнишка явно голоден – заботливо приготовленные Тэуном бутерброды в школу наверняка проигнорированы или скормлены какой-нибудь кошке, поэтому сейчас Сонмин уплетает разогретый полуфабрикат за обе щеки. – В следующий раз язык оторву, – спокойно обещает Тэун, устраивая ладонь на мальчишечьей голове. Волосы после краски мягкие, пережженные, их здорово перебирать пальцами. Наверное, только ради этого стоит Сонмина прощать. Тэун всегда прощает. По правде говоря, он и не злится на Сонмина толком никогда. Мозг предлагает разумное объяснение – несчастный ребенок, подрастет – поумнеет. В конце концов, Тэун потерял отца, а Сонмин – обоих сразу. Как его не жалеть. Вот только глаза у Сонмина совсем не детские, пугающе серьезные для его несчастных шестнадцати лет. – Оторвешь, ага. А кто тебе этим языком шикарный минет делать будет? – смеется Сонмин, откладывая тарелку на пол. Секунда. Две. И сдавленное "ох", когда красные волосы зажимаются в тэуновом кулаке. Тэун тянет резко и не без удовольствия, с трудом сохраняя маску невозмутимого спокойствия на лице. Сонмин смотрит на него снизу вверх, и взгляд у него ни хрена не читаемый, только глаза темнеют да дыхание срывается. Он сглатывает, по-мальчишечьи острый кадык дергается под тонкой кожей, и сквозь шум рекламы срывается очередное "ох" – уже почти испуганное, когда Тэун тянет сильнее, заставляя Сонмина прогнуться в спине. – Будешь выебываться – и без языка научишься, – тихо-тихо произносит Тэун, медленно, почти по слогам. Сонмин замирает – Тэун видит даже, как напрягаются его плечи, укрытые тонкой серой майкой. Тэуновой, мать вашу, майкой, которую ему зашивала еще приемная мать. – Ну так выброси, раз надоел, – шипит Сонмин и морщится; челка лезет ему в глаза. Тэун держит его еще несколько неприятно длинных мгновений, прежде чем разжать пальцы и пригладить пряди. В его ладони остается несколько красных волосков. – Буду поздно, – говорит Тэун, натягивая пиджак. Сонмин молчит. Тэун уже знает, что вечером его будет ждать тишина и арктический холод половины кровати, а Сонмин скрутится на этом самом диване. А все потому что Сонмин скорее сам себе язык вырвет, чем признается в мелькнувшем страхе на самом дне блестящих, как капля нефти, зрачков.