Научи меня верить

Несколькими неделями позже Панси сидела на стуле в общей комнате и нервно стискивала подол ситцевого платья, которое оказалось более удобным, чем постоянно спадающая больничная пижама. Она готовилась и готовилась к встрече с Малфоем, но все никак не могла ощутить, что сможет это пережить, сможет вытерпеть его взгляд на себе и остаться спокойной. Мерлин всемогущий, да это в принципе невозможно, потому что она и без Малфоя в последнее время не могла похвастаться спокойствием. Ну кого ей обманывать? Себя? Все, что с ней происходило после памятного вечера в лживо-бережных руках Джорджа, - все было на виду. Она худела, кожа ее день ото дня приобретала все более серый оттенок, из глаз уже не лились слезы, а по собственным ощущениям Панси то и дело казалось, что там уже не глаза, а пустыня. Да, она все это чувствовала, медленно угасала под гнетом происходящего. В эти моменты она совсем не думала о Малфое, но знала: неизменно, что бы ни произошло в ее жизни, что бы она ни чувствовала, Малфой всегда оставался ее болевой точкой. Может, это была какая-то зависимость, болезнь, она всегда чувствовала потребность в нем, желание ощущать его рядом. Но... Бывают, к сожалению, люди, которые не для нас. И Малфой был как раз из таких. Только и оставалось, что смириться с этим и начинать думать о других. В последние недели она все пыталась сдерживаться и не отправиться к Джорджу, не кинуться в его ноги, умоляя ее простить. Теперь она была абсолютно выкинутой, он больше не обращал на нее внимания, игнорировал ее взгляды, пропускал мимо все, что было с ней связано. Панси было больно, она все еще не могла простить себя за глупость, которую допустила. Не могла простить и сдавалась. Она чувствовала, что с каждым днем это дурацкое ситцевое платье все больше и больше болталось на ней, она не могла нормально питаться, не могла запихать в себя ни одной ложки, а в последнее время ее и вовсе частенько тошнило. Еще более смешной теперь казалась ей потребность быть рядом с Джорджем. Из-за этой чудовищной потребности по ночам хотелось выть, но слезы не шли. Зато днем приходилось сдерживать себя, хотя при виде Джорджа ее мир переворачивался с ног на голову. Ей было гадко от того, какой побитой собачонкой она казалась, как боль разъедала ее внутренности, заставляла все чаще и чаще подходить к двери его палаты, застывая в нерешительности. В какие-то моменты она корила себя за то, что не постучала, а минутами позже эти самобичевания сменялись сожалением о том, что она в принципе подошла к этой равнодушной к чужим страданиям дверце. Вот так, понимая, что скачки от одного к другому совершенно ненормальны, Панси все чаще ловила себя на совершенно сумасбродных мыслях, казалось, сами стены психиатрического отделения со временем заставляли людей сходить с ума. Она все чаще и чаще кусала кожу на пальцах, потому что в голове все больше копилось приносящих боль мыслей. И вот теперь она сидела на стуле и нервно стискивала колени пальцами, будто волнующаяся первокурсница, хотя волноваться ей было уже не о чем. Мерлин, да не все ли равно? Она и так прекрасно знала, как обычно кривил губы Малфой в презрительной ухмылке, за которой скрывал собственную слабость. Ничего нового ее не ожидало, разве нет? Малфой шел от двери зала прямо к ней. И пусть от сожаления и боли где-то в грудной клетке сдавило легкие, Панси заметила, что походка его теперь была менее уверенной, а глаза более грустными. Казалось, что он начал резко взрослеть, что-то понимая, до чего-то доходя горьким опытом. На секунду захотелось пожалеть его, но Панси знала, что ее рук он сторонился, как проказы. Показалось, что он даже задался вопросом, что довело Панси до психиатрической лечебницы, но теперь это было поистине неважно. У Панси неожиданно сдавило горло, и она тихо просипела: - Привет, Драко. Тебя все-таки позвали эти придурки в лимонных мантиях? Ненавидишь меня? Она виновато развела руки, а потом излишне торопливо разгладила подол платья на своих коленях. Ей приходилось это делать, иначе, она чувствовала, просто скатилась бы в банальную истерику или свернулась бы клубком боли прямо у его ног. Панси печально улыбнулась, когда услышала что-то совершенно не свойственное Драко: - Хотел бы, Панси. Но я увидел слишком многое, чтобы продолжать хранить ненависть к тебе. Панси вскинула голову, вглядываясь в глаза Малфоя. Что он только что сказал? Она нервно стиснула пальцы и неверяще посмотрела на него, впрочем, это неверие довольно быстро сменилось прежним показушным равнодушием и грубостью. - О, херовы акромантулы, Драко, ты стал совсем не таким, как раньше. Может, и не зря эти лимонные полудурки позвали тебя, считая, что я должна извиниться и посмотреть тебя в глаза, - Панси смущенно поводила ладонью в воздухе, изображая, какие пространные мысли могли витать в головах странноватых колдомедиков. - Прости меня. И Грейнджер передай мои извинения, хотя лучше нет, не напоминай ей обо мне. Мне и вправду жаль, что я все это сделала. Это было тяжело сказать и получилось явно так себе, но лучше она сейчас просто не смогла бы. Стоило только начать подбирать слова, как из горла рвался жалобный вой звереныша-подранка. Она до сих пор не могла себе простить того, что произошло уже достаточно давно. Помнится, тогда была зима, а теперь за окном вовсю цвели садовые деревья… Мир жил дальше… А вот их жизни, жизни ее и Грейнджер, пересек уродливый шрам, который словно делил их на «до» и «после». Панси аккуратно встала, стараясь не делать резких движений, и отошла от Малфоя, попрощавшись с ним кивком головы. Она не могла позволить себе смотреть на то, как он встает и уходит, качая головой от брезгливости и морща нос от специфического запаха больницы, который уже въелся во все, что было можно и что было нельзя. Она лучше посмотрит в окно, вспомнит, как цветут за окном деревья, и, быть может, сможет увидеть уходящего Драко, когда он уже придет в себя и не будет чувствовать себя скованным больничными стенами. Почему-то вдруг стало жизненно необходимо увидеть его. Хотелось посмотреть, как от легкого ветерка будут развеваться его отросшие светлые волосы, а он даже не узнает, что этот ветер зовется свободой… Хотелось увидеть, как по обыкновению резко он дергает рукой, поправляя неровно сидящую мантию…В уголках глаз начали скапливаться уже непривычные слезы, а Панси все смотрела и смотрела за окно. Она знала, что посмотрит на него и наконец попрощается, отпустит. Она больше не будет его любить и ненавидеть, она не забудет, просто примет, просто пропустит через себя и оставит в прошлом, ведь в жизни можно страдать только по одной душераздирающей потребности. И этой потребностью был уже не Малфой. Возможно, это-то и называется любовью? Панси провожала взглядом когда-то родную фигуру, пусть даже сам Малфой никогда не принял бы подобного сравнения. Она смотрела на то, какими неуверенными теперь были его движения, как вихрилась в порывах ветра белая челка… «Прощай, Драко. Прощай и прости…» Впервые за эти долгие несколько недель Панси не сдержалась и бессильно разрыдалась возле окна в общем зале, понимая, что появившаяся вдруг внутри пустота заполняется чем-то новым и в то же время до смеха знакомым… Она уже давно это ощущала, но по-настоящему прочувствовать смогла только теперь, когда отпустила старую ноющую, привычную боль и открыла себя для другой. Жаль, что это новое тоже обернулось болью. Видно, судьба посчитала, что Панси еще не изгрызла гранит этого урока… Видно, она была глупой и не смогла вынести правильных выводов из того дерьма, в котором купалась по уши. Новая дыра появилась на ее сердце, и было очень жаль, что эти дыры чудодейственные зелья целителей победить не могли. Панси закрыла предательски мокрые глаза ладонями, словно это могло помочь сохранить ее постыдную слабость в тайне, но она и сама прекрасно знала, насколько было глупо надеяться на это. Да и плевать. Среди мегатонн ненормального громкого смеха, истерик и признаний в том, что мистер Гилберт - переодетый в больничные подштанники министр магии, ее слезы останутся и вовсе незамеченными. «Как же ты не можешь понять, Панси, что отнюдь не являешься центром Вселенной?» Она со смешком опустила руки вниз, отрывая их от глаз. В самом деле, глупо было думать, что кому-то здесь было дело до ее слез. Чужая холодная ладонь вдруг неожиданно коснулась ее мокрых пальцев, пряча их в себе. Панси вздрогнула от неожиданности, но, поняв, кто это, лишь молча перевела взгляд на окно и попыталась принять то, что кто-то все же заметил и пожелал разделить ее глупую, но настоящую боль… *** Джордж оглянулся, отвлекаясь от того, что помогал мистеру Харрисону подняться после падения, и увидел Паркинсон, сидящую на стуле, словно первокурсница-одиннадцатилетка. Он мало обращал внимания на нее в последнее время, не в силах справится с той бездной боли от потери брата, в которую его кинули колдомедики, на прощание хитро улыбнувшись и помахав ручкой. За эти несколько недель он сначала обвинял ее, потом ненавидел, потом жалел, а потом и вовсе забыл про нее, потому что его собственная боль все бурлила и бурлила в нем, завиваясь тугими змеиными кольцами на сердце. Он даже себе бы никогда не признался, что однажды всплакнул, вспоминая, как здорово ему было с братом, но теперь, когда зелья не было уже очень давно, казалось глупым обманывать самого себя. Да, да, ему было очень больно и гадко, что брата теперь не было, да, он напрочь разучился обманывать самого себя, да, ему было жаль, его разрывало, но, как бы ни было это смешно, брата было уже не вернуть, а время, дурацкое время все же лечило. Закрывало гниющие зияющие раны, заставляло их покрываться ноющими рубцами… Время бежало, никого не спрашивая, ни о чем не жалея, ни о чем не думая… Ведь это всего лишь время… Джордж начал помогать в отделении, сидел с новичками, нянчился с немощными больными стариками, чувствуя, как собственные ожоги покрывались коркой, забывались от каждодневных дел… Нет, конечно, ему было больно, но эта боль притуплялась, оставаясь в душе ноющим рубцом. Она переживалась, пережевывалась, делалась привычной… Джордж помог мистеру Харрисону почувствовать под ногами пол, а глаза его словно приклеились к тонкой фигуре Паркинсон, сидящей на больничном стуле и пытающейся справится с той бурей чувств, которые проснулись от присутствия Малфоя. Малфоя, который казался уже не тем самовлюбленным придурком… Кто сделал с ней это? Кто заставил посмотреть в глаза своей боли? Да, Джордж не знал, что случилось в ее жизни, что заставило ее стать такой, но почти интуитивно догадался, что без Малфоя здесь не обошлось: слишком больным взглядом смотрела на него Па… Панси, слишком сильно жестикулировала, слишком все. А потом она подошла к окну, и плечи ее затряслись от рыданий, которых Паркинсон не смогла сдержать. Джордж нервно перевел глаза на окружающих, быстро оглядывая зал. Миссис Бродски что-то плела слушающим ее старушкам, мистер Харрисон неустойчиво ковылял с помощью своей трости в сторону выхода… Мисс Ричардсон была занята, кормя с ложечки нового пациента. Никто не обращал внимания на плачущую девчонку возле окна… Ему, наверно, тоже должно было быть все равно. Наверно, ведь Паркинсон была в его жизни никем и в действительности должна была такой и остаться. Нет, Мерлин, конечно, нет… Пусть случившееся между ними было мимолетным и глупым, ничего не значащим, ничего не повлекшим, но Джордж не мог спокойно смотреть на то, как рушится ее защита, как ломается каменный барьер ее спокойствия. Неужели никто всего этого не видит? Джордж вновь перевел взгляд на Паркинсон, поспешно смахивая отросшие волосы с глаз. Он дернулся и остановился, обхватил пальцами свой подбородок. Снова дернулся, снова остановился, плюнул и встал. Сознание сделало тупейшую в своей несвоевременности попытку вновь заставить его сесть, но Джордж себя остановил. Мерлин, да кому это надо… Никто даже на рыдающую девчонку у окна внимания не обратил, кто же заметит его прыгающие телодвижения? Всем наплевать… Джордж резко вдохнул тяжелый больничный воздух и поспешил к Паркинсон, боясь то ли своего порыва, то ли того, что может остановиться. Встал рядом с ней и молча посмотрел в окно. Она не обратила на него внимания, не заметила даже его присутствия, полностью погруженная в свои мысли. Джордж чуть было не простонал от всей этой ситуации, но все же протянул свою руку и обхватил ее мокрую от слез ладонь. Джордж открыл рот в попытке объяснить, почему подошел, но это было глупо. И без слов все было понятно. Ему не было все равно, ему и не должно было быть все равно, Джорджу хотелось ее поддержать, помочь, удержать фундамент ее мира, не давая ему разрушиться. Он, конечно, не знал, что весь этот фундамент был уже совсем к мерлиновой матери разрушен, но иногда нужно поддержать и последний камушек от самой распоследней глыбы сознания, чтобы человек смог восстановиться… В душе у Джорджа заворочались странные чувства, лихорадочные мысли в голове застыли, медленно исчезая. Оказалось так важно просто поддержать Панси, просто встать с ней рядом… Почему-то это стало для Джорджа правильным, по-настоящему важным и необходимым. Рука сжала тонкие пальцы Панси еще сильнее. *** Двое разочарованных в жизни волшебников стояли у окна, держались за руки и молчали. Они молчали о многом: о том, как боль может ранить, и о том, как она может исцелить, о том, что оба уже давно не видели, как цветет по весне медуница, о том, как хотелось почувствовать кого-то рядом, ощутить, что этот кто-то поддерживает, помогает… Весеннее грозовое небо давило на землю, обещая обрушиться то ли снегом, то ли дождем, то ли вовсе каким-то мирового масштаба бедствием. А два молодых и в то же время до ужаса старых человека стояли и держались за руки, молча о том, что они друг в друге нуждаются. Наверно, в саду в ту пору приятно пахло цветущими деревьями, весело галдели воробьи, пока что не замечая туч, вот-вот готовых излиться на землю горючими слезами о несбывшемся и потерянном. Но две исстрадавшиеся души не замечали этого, ведь в них самих сейчас что-то менялось, что-то мучительно передвигалось, росло, расцветало… Сквозь боль, сквозь пленку наносного мировоззрения, сквозь ненависть и разочарование это что-то прорывалось наружу, раздвигало зияющие душевные раны. Это что-то выплескивалось, захлестывая все вокруг, взрывалось фонтаном, который никто не замечал, как воробьи не замечали первых капель дождя. *** И все же: что вы чувствуете, когда ваша идеально размеренная жизнь рушится? Когда боль скручивается в душе гремучей змеей, каждую секунду готовой укусить вас еще сильнее, впрыскивая в кровь очередную порцию смертельного яда? Хочется ли вам, чтобы этот яд действительно был смертельным не только для вашей души, но и для вашего тела? Вы когда-нибудь задумывались о том, что проще было бы убить себя, исчезнуть, вычеркнуть себя из архивов Вселенной, стереть всякое напоминание о том, что вот, дескать, жил какой-то там Ричард из восемнадцатого дома по Аддингтон-стрит в городе Лондоне. А что с ним, где он? Да забудь, разбился Ричард об асфальт, третья неделя уж пошла… Представлялась ли вам когда-нибудь подобная картинка? Что вы чувствовали? Во что верили? Способны ли вы были сделать этот шаг, свой последний шаг в неизвестность? Наверно, каждому приходила в голову эта мысль, когда он стоял над пропастью, в которую в одночасье превратилась его жизнь. И если вы никогда не чувствовали этого и не думали о смерти - значит, вы никогда не страдали по-настоящему, так, что это хотелось сию же минуту остановить. В самые тяжелые моменты нам кажется, что мы не в силах больше этого вынести, не в силах стерпеть, сжать до скрежета зубы, но молча пройти через отчаяние и выворачивающую наизнанку боль. Нам кажется, что мир вокруг зияет дырами от ядерных взрывов, застывает в самую лютую зиму, умирает, корчась в предсмертной агонии, давно пройдя точку, в которой все еще можно изменить. Нам кажется, что люди вокруг гниют заживо, сами не замечая фальшивости своих улыбок, сквозь оскалы которых проглядывают кости и зубы. Они не чувствуют, как кожа слезает с их скелета, не ощущают вони от своих непогребенных мертвых тел. Нам кажется, что мы и сами вот так идем и улыбаемся, хотя хочется выть и сдирать эту гниющую плоть с себя, словно горящую одежду. И вот в такие моменты каждый из нас задумывается о смерти, о том, как все вернулось бы на круги своя и мир больше не корчился бы в мучительный судорогах, последних пароксизмах жизни. Почему-то мы неизменно вспоминаем о том, что после нас трава на поле будет так же зеленеть, как и годы назад, почему-то мы четко понимаем, что жизнь людей после нас будет точно такой же, как и до. Но мы совсем не думаем о том, что именно сейчас, именно в данный момент, когда нам больно и душно, мир и дальше существует так же, как вчера. Все катастрофы, все апокалипсисы, все «последние» вздохи и удары сердца происходят только в нас самих, совершенно не затрагивая окружающих. Мы кажемся себе центральными персонажами сказки, главными ее героями и главными злодеями, но иногда совсем не помешает вспомнить о том, что мы - всего лишь люди, нет, даже не люди, а человеки. Одиночки, индивидуумы, отдельные единицы общества, отдельные клетки целого организма. Когда в печени у человека погибает одна клетка, человек этого не замечает. Да, господи, в печени у человека эти клетки ежедневно умирают десятками, но он и этого не замечает. Так с чего бы миру рушиться от того, что в жизни конкретного человека произошла трагедия? И вот тогда, именно в эти моменты прозрения, когда мы понимаем, что наша жизненная катастрофа насколько мелкая, что окружающие люди этого даже не замечают, вот именно тогда и происходит перелом, после которого появляется что-то еще. И имя этому перелому - надежда. Надежда сидит в нас всегда, глубоко прячась под кровоточащими ранами души, она готова появиться перед нами каждую секунду. Не верьте, что надежда исчезает. Она умирает, но на ее месте вновь рождается новая, которая прячется так же глубоко, до поры до времени скрывая свое присутствие. Потому что человек не может не надеяться, не может окончательно увериться в том, что жизнь рухнула. Где-то глубоко в сознании всегда останется мысль о том, что даже на руинах можно отстроить новый дом. Дом, в котором человек наконец почувствует себя счастливым. *** Наверно, именно в такие моменты души и взрослеют. Именно тогда, когда молодые и в то же время до ужаса старые люди обретают надежду, несмотря на то, что их внутренние миры оказались погребены под сломанными балками ожиданий и раздавленными стеклами планов. Именно тогда, когда умершая надежда возрождается первым своим судорожным вздохом новорожденного ребенка, к нам, сломленным, и приходит зрелость…