Научи меня верить

Панси лежала на своей кровати, накрыв ладонями горящие щеки. Случившееся вчера вызвало в ней настоящий ураган эмоций, что она так и не смогла сомкнуть глаз этой ночью. В голове летали мысли, словно рой пчел, жалили, тыкаясь в черепную коробку. Она не испытывала такого раньше, она вообще ничего подобного не испытывала раньше, ложась под других мужчин. Что это было? Как она должна была это воспринимать? Что она должна была делать? Половые губы до сих пор приятно саднило, Панси была готова провалиться под землю от стыда, но ей это ужасно понравилось, так, что хотелось вновь прийти к Уизли… Джорджу… и напоить его зельем. Панси помотала головой, пытаясь выкинуть из головы мешающие мысли, но у нее ничего не получилось. Она то и дело вспоминала произошедшее, чувствуя, как ее щеки краснеют все сильнее и сильнее. - Да блин, Панси, успокойся! - она даже вслух это сказала, но щеки все так же продолжали гореть. Панси вновь чувствовала себя так, как будто сейчас должен был случиться очередной истерический припадок, и даже сунула в рот платок, сложенный в несколько слоев, но судорог все не было и не было. Она то глупо улыбалась, то начинала плакать, то засыпала на пару минут, чтобы вновь проснуться. Панси чувствовала в душе какой-то странный трепет, дикую, всепоглощающую благодарность к Джорджу за то, что он показал ей это. Ведь такое в принципе было невозможно, ведь даже лучшие из волшебников не способны были доставить ей такое наслаждение, такое, что щеки краснели и хотелось провалиться под землю. Так как же ему, Джорджу Уизли удалось сделать то, чего не смогли добиться прежние ее любовники? Может быть… Может быть, он просто хотел сделать это для нее? В дверях появилась каштановая макушка молодой медсестры, которая, смущаясь, теребила одной рукой поясок своего платья. По внешнему виду она казалась едва ли не моложе самой Панси. - Мисс Паркинсон… Мисс Паркинсон, я зашла попроведать вас. Меня зовут Лиз Ричардсон, и это я принесла вам платье. Оно должно оказаться вам к лицу, попробуйте надеть… Панси с трудом оторвала ладони от своего лица и затуманенными от воспоминаний о недавних событиях глазами посмотрела на медсестру, от чего та смутилась и слегка покраснела, начиная лепетать. - Платье… Мисс… Я тут про платье Панси сфокусировала взгляд на ситцевом платье в оттенка горчицы цветочках и кивнула медсестре, поправляя волосы. - Да, я поняла. Спасибо. Спустя полчаса, когда мисс Ричардсон уже и след простыл, Панси стояла, задумчиво смотря на свое отражение в стекле окна - ни о каких зеркалах в психиатрическом отделении Святого Мунго и речи не шло. Она никак не могла себе ответить, что заставило ее натянуть на себя это ужасное платье, но в нем она хотя бы выглядела девушкой, а не тем недоразумением с худыми ногами, которые болтались в больничных штанах, словно карандаши в цветочной вазе. Панси уже взяла в руки скляночку с зельем, которое ей выдали утром, и собралась выходить к завтраку, волнуясь о том, что скажет или что промолчит Джордж. Но тут в палату вошел колдомедик в лимонной мантии, которая так странно не соответствовала темным волосам с проседью. Панси выпрямилась, удерживая руки за спиной, и сдержанно кивнула в легком приветственном жесте. Так, как ее учили. «Само благородство и изящество», - усмехнулась про себя Панси, но колдомедик не оценил ее манер, лишь надменно улыбнулся и прошел в палату, усаживаясь на край кровати. - Не буду спрашивать разрешения у благородной леди, - хмыкнул он, кладя ногу на ногу. - Молодая аристократка в последнее время вела себя отнюдь не благородно. Панси поморщилась столь явной ухмылке в голосе колдомедика и мрачно отозвалась: - Кажется, вы работаете колдомедиком в больнице, а не судьей в Визенгамоте, чтобы оценивать мое поведение… Она даже договорить не успела, потому что целитель язвительно рассмеялся и перебил ее: - О, я думаю, некоторые из судей Визенгамота оценивали ваше поведение, леди, вполне достойным. Впрочем, эти нюансы меня не касаются, мое лишь скромное дело заключается в вашем лечении. Лечении, которое вы старательно игнорируете, не принимая зелья. - С чего вы взяли? - напряженно спросила Панси, старательно разглядывая стены и пытаясь скрыть собственное беспокойство. Колдомедик сложил руки на груди и распрямил ноги, принимая нормальную позу вместо развязной и пошлой. - Мисс Паркинсон, вы удивительнейшим образом реагируете на хамство. Если бы вы приняли зелье, все, что я сказал, вас бы не задело, а рассмешило. Это была проверка, которую вы не прошли. Панси сделала пару шагов назад и напряженно сказала, понимая, что отпираться бессмысленно и в этой партии ее обыграли подчистую: - От этого зелья я чувствую себя отвратительно, поэтому пропустила сегодняшний прием. Но до этого я исправно принимала зелье, особенно на ночь, потому что во сне побочные эффекты не ощущаются. Колдомедик грустно вздохнул и встал с кровати, подходя к Панси и протягивая руку в требовательном жесте. - Вчера вечером излишне жизнерадостный Джордж Уизли был замечен в коридоре больницы. Вы отдавали ему свое зелье, а это очень негативно сказывается на процессе его излечения и принятии того, что брата больше нет. Да, ему больно, но он должен пройти через эту боль. Мне искренне жаль, что ни он, ни вы этого не понимаете. Впрочем, мы рады, что вы с ним так сдружились, я очень надеюсь, что не только он вам поможет, но и вы ему. Все то время, что целитель говорил, Панси ощущала, как опускаются ее плечи, а в уголках глаз скапливаются первые слезинки. - Вы не понимаете… Не понимаете… Она быстро замотала головой в разные стороны, чувствуя, как подкатывает очередной приступ истерии. Колдомедик вырвал из ее рук флакон и насильно залил лекарство в ее горло, стянутое спазмом, так что Панси чуть не захлебнулась. Потом ее уложили на кровать и стянули руки ремнем. Мышцы на ее шее вздулись, когда она запрокинула голову и начала выгибаться в судорожном припадке. Панси было гадко от того, что кто-то видит ее в таком состоянии, а еще было противно осознавать, что теперь она не сможет поделиться зельем с Джорджем, она не сможет даже увидеться с ним в ближайшее время. Потом, позже, когда Панси уже могла нормально воспринимать реальность в том коротком периоде, когда припадок закончился, а действие зелья еще не началось, она поняла, что все это время колдомедик сидел возле нее и изучал ее реакции, качая головой и что-то записывая на бумагу. - Что ж, мисс Паркинсон… Мне очень жаль, видимо, мы ошиблись, зелье это вам и вправду не подходит, потому что припадок носит скорее психологический характер, нежели физиологический. Зелье вы больше получать не будете, зато мы попросим проведать вас самых значимых людей в вашей жизни. Драко Малфоя, например. Или мистера Томпсона, хотя я очень сомневаюсь, что он согласится посетить вашу теперешнюю обитель. Колдомедик покачал головой и поднялся, покидая палату Панси. *** Доктор Кромункулус стоял возле кровати Джорджа и сокрушенно взмахивал руками. Теперь Джордж ясно видел, насколько этот колдомедик был эмоционален, и это казалось по-настоящему странным. Разве целители в психиатрическом не должны отличаться невозмутимостью и спокойствием? - Ох, Джордж-Джордж… Ну что же вы наделали с мисс Паркинсон? Теперь господин Квинс по-настоящему зол. А это плохо, потому что доктор Квинс является главным колдомедиком отделения и именно он решает, в чем будет заключаться терапия пациентов. Джордж в очередной раз потер ноющие виски и неохотно ответил доктору: - Мне абсолютно наплевать на вашего господина Квинса и все, что он там о себе возомнил. Отстаньте от меня. Нет, ну а что? Зелья ему все равно не видать, сколько ни проси, к тому же в прояснившейся голове явственно начали проступать события вчерашнего вечера. Что он там наделал - он разберется позже, когда останется наедине с собственными мыслями, а сейчас он просто махнул рукой в знак того, что больше не собирается ничего обсуждать. В конце концов печально вздыхающий Кромункулус ушел восвояси, оставив Джорджа предаваться собственным воспоминаниям. Какого акромантула он вчера наделал?! Он спал с Паркинсон? Он действительно реально непредсказуемо трахнул ее?! О-о-о, поистине, не зря Джордж обретается в психиатрическом отделении… Паркинсон. Он вчера спал с Паркинсон. Твою же мерлинову бороду, большей глупости он совершить не мог, честное слово, не мог. Это было самым величайшим тупым поступком в его жизни. Что он теперь должен делать? Виски скрутило от боли с новой силой. Плевать на все, на Паркинсон, на то, что он мог от нее подцепить, на… ах, ты ж… Он совсем отупел в этой больнице? В голове всплыло воспоминание о том, как сладко было кончать в ее туго стянутую оргазменными сокращениями плоть. Зелья-зелья… Где же достать зелья? Он обязан был подумать о возможных последствиях, но башку снесло под действием дурмана, и он совершенно ничего не проверил. Что если?.. О, да ладно, не может быть! - Бредятина, нет, правда, откровенная чушь, - проворчал Джордж, отгоняя собственные мысли, и встал, наконец, с кровати. Теперь отсутствие зелья давалось легче, чем в прошлый раз, хоть голову и кружило, а в горле стоял привкус горечи, который всегда появлялся, когда Джорджа начинало тошнить. Пора было кончать со всем этим, забыть о том, что произошло, забыть о том, как умильно смущалась Паркинсон его прикосновений, словно распоследняя девственница. Либо она хорошо играет, либо… Да блин, конечно, она всего лишь играла. Джордж встал с кровати и, покачнувшись от резкого движения, направился в столовую, где миссис Беркли опять предавалась своим воспоминаниям. За столиком, где он обычно завтракал, было пусто, Паркинсон отсутствовала, и у Джорджа внутри что-то чуть заметно затрепыхалось. Нехорошие предчувствия неожиданно сдавили грудную клетку, мешая нормально дышать. Какого фига происходит? Но виски вновь резанули болью, и Джордж все мигом забыл. Ему нужно зелье. Ему нужно зелье! И теперь его негде было взять, потому что Паркинсон, тупая гадина, взяла и сдала их с потрохами. Наверняка в собственном стиле пошла и нажаловалась, что зелье у нее пьет Джордж. Он выкинул недоеденный рисовый пудинг и пошел в сторону палаты Паркинсон. Он ей покажет сейчас… Мразь. *** - Тупая сволочь, что же ты наделала?! - слова застряли в горле, когда Джордж увидел лежащую на кровати Паркинсон. Нет, он вовсе не переживал за нее, но что-то здесь происходило, а он был не в курсе. - Что происходит? - твердо спросил он, сверля глазами ее черепную коробку. Паркинсон встрепенулась и виновато посмотрела на него, приподнимаясь с кровати и тут же опускаясь на нее обратно. - Джордж… Извини меня, он пришел и начал нести чушь, и я не догадалась сделать вид, что нахожусь под действием зелья. Прости меня, я очень виновата перед тобой. В душе шевельнулась… жалость, но Джордж быстро подавил ее, чувствуя, как в ушах отдается его имя, сказанное слабым беспомощным женским голосом. Он не мог на нее злиться, но это она была во всем виновата. Она. Она! - Да, ты виновата, отвратительная и глупая дешевка. Ненавижу тебя. Глаза Паркинсон наполнились слезами, которые она быстро смахнула, отворачиваясь от него, а потом встала с кровати и на негнущихся ногах и неуверенными шагами подошла к Джорджу, опускаясь перед ним на колени. Святой Мерлин, она полоумная какая-то. Джордж сделал попытку отпихнуть ее, но она уже взяла его ладонь и унизительно целовала ее, капая слезами. - Прости меня, прости, что мне сделать, чтобы ты не держал на меня обиды? Я не хочу тебя расстраивать, пожалуйста, что мне сделать? Джордж вырвал из ее ладоней свою и обхватил двумя руками голову. Это какой-то идиотский сон, полночный бред, кошмар, нашептанный боггартом… Он должен ее ненавидеть, эту дуру, потаскуху, чей зеленый галстук проел дыру в душе, навечно заклеймил тварью. Он не мог с ней спать, не мог ласкать ее вчера, с затаенным чувством наслаждения наблюдая за тем, как она извивается в его руках. Что он натворил? Во что превратился? Кем он стал, если позволил себе связаться с ней, с этой проказой в человеческом обличье, которую он хотел ненавидеть, но у него не получалось? Только не сейчас, после того, как она дрожала от его поцелуев. - Отстань от меня, тварь, не лезь ко мне, не подходи ко мне, не дыши рядом со мной, твое зловонное дыхание вызывает у меня тошноту. Он оттолкнул ее и вышел прочь из палаты, сдавливая ноющую голову руками. Его тошнило, ему хотелось блевать. И он не мог с уверенностью сказать, от чего: то ли от того, как противна ему была она, то ли от того, как противен ему был он сам. Джордж закрыл дверь в свою палату, хлопнув ею, что было сил. В голове был какой-то ураган. Дурацкие мысли, воспоминания, которые он хотел вырвать из себя, забились глубоко внутрь от боли, которая сковала его мозг, будто цемент. Белые стены давили, казалось, что они опускаются на него, стремясь обрушиться, сломать кости. В горле было сухо, перед глазами летали мушки, руки тряслись. И эта абсурдная жалость к той, которую он должен был презирать. Паркинсон ластилась к нему как побитая собачонка, она извинялась за его собственную глупость, ведь он не должен был брать ее зелье. Все тайное всегда становится явным, и он провел в этой больнице достаточно времени для того, чтобы это понимать. Но флакончик с розовой жидкостью так манил его, обещая спокойствие, обещая беззаботность и веселье. Он и повеселился, идиот. Так повеселился, что теперь ему было тошно. Хреновы танцующие бегемотики, болван. Где они сейчас, эти жирозадые создания, исполняющие бучачу на похоронах его здравомыслия? Джордж резко остановился, хотя до этого мерил нервными шагами палату. Наплевать. Пусть ему будет наплевать. Да он что, девка сопливая, что ли, в конце-то концов, рефлексировать на тему того, что кого-то трахнул по пьяни? Ну, пусть не совсем по пьяни, но разницы особой не было. И, Мерлин, покажи хоть одного, который переспал с девчонкой, будучи пьяным, а потом еще и жалел ее, вспоминая, как она ластилась к его рукам, словно он был самым важным человеком в ее жизни. Правильно, нет таких и быть не может. И он тоже не станет рефлексировать по этому поводу. *** Вечером Панси лежала на кровати и отходила от тяжелого дурмана в голове, вызванного зельем, влитым в ее горло еще утром. Голова кружилась, и казалось, что комната вертится вокруг нее. Эти тошнотворные карусели понемногу затихали, освобождая мозг для тяжелых мыслей. Панси хотелось плакать. Джордж стал единственным человеком, который так искренне и по-доброму отнесся к ней, а она… Она все просрала, исковеркала, испортила. Ну почему, почему она не могла догадаться, что ее проверяли? Ей было так хорошо вчера, впервые в жизни она почувствовала бережное к себе отношение, впервые кто-то пожелал сделать ей приятное, не прося ничего взамен. Она даже не смогла отблагодарить его вчера, потому что колени до самой ночи предательски дрожали, а с губ не сходила дурацкая глупая улыбка. А теперь… Теперь он оттолкнул ее, не желая видеть ее сопли. Мерлин… Ну, почему она такая мерзкая и отвратительная, такая дура, что изгадила то, что нечаянно стало в ее жизни самым важным? Ей так хотелось поверить, что и ее посетит это долгожданное чувство, которому она не могла подобрать названия. На ум приходило лишь сравнение с дикой, всепоглощающей благодарностью и искренней радостью. В душе словно бабочки порхали, и она даже забыла ненадолго про то, что натворила. Позволила себе немного погреться в лучах света, исходящего из Джорджа, словно этот свет мог ее исцелить, исправить. Панси потерла лицо руками. Все, хватит. Она немножко поверила в счастливый конец, и хватит. Она не создана для того, чтобы у нее все было хорошо. Это не тот конец, на который она могла рассчитывать, это не то, во что она могла поверить. Это был просто секс, просто ни к чему не обязывающий секс. Глупо думать, что Джордж под зельем мог что-то испытывать к ней, это просто невозможно. Хватит верить в чудеса, глупая Паркинсон, хватит! Сейчас она просто встанет с кровати и пойдет на ужин, чтобы запихать в себя пару ложек дряни, которая никак не желала влезать в ее горло и усваиваться в желудке. Панси просто забудет обо всем, ведь это исчезло, а значит, и не было заботливых рук Джорджа в ее жизни. Позже, сидя за столом в общем зале, Панси старалась не замечать глаз Уизли, которые словно пытались дыру у нее в голове высверлить. Глаз Джорджа. Нет, она не будет об этом думать, с нее хватит веры в невозможное. Было зелье - был праздник, не стало зелья - гуляй, дорогуша. Панси смотрела на пациентов отделения, отмечая в голове их поведение, слова персонала, жесты санитаров. Она должна научиться жить здесь, не харкая от любой странной ситуации желчью. Она теперь одна из них, неустойчивая пациентка среди таких же, как и она сама. Осталось только понадеяться на то, что Малфой не придет, никто не придет, и она не будет вынуждена сидеть под тяжелым обвиняющим взглядом, пытаясь показать, что все, что она сделала - огромная ошибка. Она с самого начала жалела о том, на что пошла, но людям это было неважно, никому не было важно, что она не хотела причинять боль по-настоящему, что она просто позавидовала, просто захотела то, чего ей никогда не достанется. Панси горько усмехнулась. Пора уже прекратить это все, ведь ее «просто» для кого-то обернулось сломанной жизнью. Мерлин, она бы отдала все, чтобы этого не произошло, она бы пожертвовала всем. Жаль, что пожертвовать она ничем не могла, у нее и так ничего не было.